Субъективные и объективные факторы в постсоциалистических экономических реформах
Десятилетие начала экономических реформ породило повышенный интерес к обобщению накопленного за этот период опыта переходных процессов. В последнее время появился ряд интересных работ на эту тему. Так как процесс постсоциалистической трансформации по своей природе экономико-политический, в этих работах и связанных с ними дискуссиях неизбежны апелляции к мотивам и убеждениям тех, кто принимал активное участие в формировании экономической политики.

Экономические реформы после социализма не могли быть ничем иным кроме как процессом "обучения в процессе действия". В этой связи помимо понимания экономико-политических ограничений, определявших рамки проводившейся политики, важно также знать, какие представления об основных проблемах, с которыми придется столкнуться в процессе преобразований, и о путях решения этих проблем доминировали в кругах специалистов, разрабатывавших и осуществлявших реформы. Литература изобилует сочинениями о роли субъективных факторов в преобразованиях на постсоветском пространстве, которую можно условно свести к следующим моментам:

1. Советская экономики была неэффективным, но устойчиво функционирующим образованием.

2. Пришедшие в правительство на волне демократизации молодые экономисты, полные рыночного романтизма, но не понимавшие сложного устройства современной экономики, значения институциональных факторов, решили немедленно начать радикальные реформы, демонтировать старую систему управления, либерализовать цены и хозяйственную деятельность, ввести конвертируемую валюту и провести массовую приватизацию. Они полагали, что все это быстро обеспечит повышение эффективности экономики и экономический рост.

3. Лишенная традиционных социалистических механизмов управления и не имеющая развитой системы институтов, необходимых для функционирования современной рыночной экономики, хозяйственная система отреагировала на это резким падением объема производства и уровня жизни [1] .

Правда эта изящная в своей простоте картина постсоциалистического мира немного теряет, , если наложить ее на некоторые детали исторического процесса. Например, вспомнить о том, что на территории бывшего Советского Союза сформировалось 15 разных государств, у которых было 15 правительств, проводивших существенно различную политику. А тем, кто знаком с подробностями этой политики, довольно трудно представить себе премьера независимой Украины Витольда Фокина или премьера независимой Белоруссии Вячеслава Кебича в качестве рыночных романтиков. Но соблазнительная простота и убедительность самой конструкции, легко объясняющая один из самых драматических кризисов в мировой экономической историей, подкупает.

Позволю себе представить другую, более сложную, но, на мой взгляд, и более близкую к реальности картину взаимосвязи объективных и субъективных факторов в развитии событий на постсоветском пространстве.

Ключевая проблема постсоциалистического перехода, без понимания которой нелегко разобраться в альтернативах социально-экономической политики, - фундаментальные противоречия между целостностью развитого, индустриального социализма, революционным характером его крушения и необходимостью значительного времени для формирования предпосылок эффективного рыночного сектора, способного стать основой восстановления экономического роста.

Развитый, индустриальный социализм - целостная система взаимосвязанных социально-экономических и политических институтов и, одновременно, крупнейшая аномалия в экономическом развитии человечества [2] . Его основополагающий стержень - жесткая тоталитарная власть, позволяющая создать целостную бюрократию, замещающую собой рынок в обеспечении текущей координации хозяйственной деятельности, и отключить тонкие механизмы рынка и гражданского общества. Формирование такой системы позволяет снять преграды на пути наращивания государственной нагрузки на экономику, национальных сбережений и инвестиций, устранить конкуренцию импортных товаров на внутреннем рынке. На ранних этапах индустриализации это дает возможность форсировать темпы промышленного роста за счет предельно жесткой эксплуатации деревни, затем в социалистической экономике начинают накапливаться склеротические элементы, связанные со структурной негибкостью, неэффективностью использования ресурсов, низким качеством продукции, ее неконкурентоспособностью на мировом рынке, нарастает зависимость от импорта продовольствия и новой техники.

Если эти противоречия проявляются сравнительно рано, на стадии, когда резервы индустриализации еще не исчерпаны, аграрный сектор способен поставить ресурсы для формирования параллельного старому, социалистическому нового рыночно ориентированного сектора экономики - выход из социализма может быть сравнительно мягким (Китай, Вьетнам). При высоком уровне социалистического развития, когда ресурсы аграрного сектора исчерпаны, а противоречия социалистической индустриализации обозначились в полном объеме, - легкого выхода не существует, здесь серьезные попытки запустить рыночные механизмы вызывает глубокий кризис сформированных социалистической индустриализацией структур [3] . Анализ проблем экономической динамики социализма выходит за рамки предмета данной работы. Необходимо отметить лишь тот факт, что элементы социально-экономической и политической системы развитого социализма - тесно подогнаны друг к другу. Возможности выбрать отсюда что-нибудь приятное по собственному усмотрению здесь нет. Предельно высокий уровень государственной нагрузки на ВВП, гипертрофия военного производства, соответствующая структура промышленности, масштабный выпуск продукции с отрицательной добавленной стоимостью в мировых ценах, относительно эгалитарное распределение денежных доходов, приличное финансирование образования, дефицит качественных (а иногда - любых) потребительских товаров, партийный контроль за продвижением кадров, закрытые границы, отсутствие свободы печати - все это не изолированные позитивные или негативные черты режима, а целостная система, возможность существования того или иного элемента которой в отдельности, без системы в целом, отнюдь не гарантированна.

Нарастающий кризис социалистической экономики, очевидная утрата динамизма, проигрыш соревнования с Западом, растущая зависимость от экспорта энергоресурсов и конъюнктуры мирового рынка, а затем и потока западных кредитов сыграли серьезную роль в дестабилизации коммунистических режимов. Но сам по себе крах социалистической империи был прежде всего социально-политическим, а не экономическим феноменом. Рост доли грамотного городского населения, само индустриальное взросление общества, подрывающее основы легитимности тоталитарного режима, нарастающая неуверенность коммунистической элиты в собственных идеалах и институтах, опасная экспансия империи в Восточную Европу, в страны, население, которых находилось под сильным влиянием западных обычаев и культуры, - все это заложило базу крушения, казалось бы нерушимого режима. Михаил Горбачев со своими гласностью и перестройкой лишь поднес спички к хорошо разложенному костру.

Поляки, проголосовавшие за "Солидарность", восточные немцы, снесшие Берлинскую стену, литовцы, пришедшие на защиту своего парламента, москвичи и петербуржцы, поддержавшие Ельцина, делали это, не потому, что все они без исключения верили в четко очерченную экономическую программу построения рыночной экономики. Они просто не хотели и дальше позволять неизбранным, неавторитетным лидерам и организациям решать за них их судьбу. Наивно полагать, что всех этих людей можно было убедить подождать, потерпеть, отдать себе отчет в том, что крах КПСС и КГБ автоматически означает глубокий кризис всей основанной на жесткой и эффективной власти системы, ее общественных и экономических структур. Трагедия революции - это всегда и приговор элитам старого режима, оказавшимся неспособными перевести развитие событий на путь мирных реформ.

Революция - это радикальное изменение сложившихся установлений, социально-экономических и политических институтов, идеологических норм и элит, протекающее в условиях слабой, нестабильной власти [4] . Нередко пишут о том, что падение производства в России в последние годы было беспрецедентным. Это не так - падение выпуска после революции 1917 года было более масштабным. Резкое снижение объема производства - общеизвестный факт истории великой Французской и Мексиканской революций. Но во всех тех случаях речь шла об аграрных в своей основе экономиках, функционирование базовых структур которых лишь в ограниченной степени зависело от эффективности власти и денежного хозяйства. В индустриальных социалистических странах падение тоталитарного режима автоматически вызывало острый кризис всей сложившейся структуры хозяйства.

Наиболее ярким проявлением этого для Восточной Европы стал крах торговли в рамках Совета Экономической Взаимопомощи. Масштабный экспорт сырья из СССР в обмен на поставки обрабатывающей промышленности из Восточной Европы на основе бартерных соглашений носил выраженно нерыночный характер и мог существовать лишь в рамкахединой, по сути, военно-политической империи. Политическое освобождение Восточной Европы неизбежно означало радикальный пересмотр сложившихся форм торговли, а, следовательно, и кризис зависящих от нее структур экономики [5] .

В социалистической экономике предприятия производят и поставляют товары не потому, что это выгодно, а вследствие подкрепленных действенными санкциями указаний вышестоящих органов. Колхоз или совхоз сдает зерно на хлебозаготовительный пункт ("выполняя первую заповедь") отнюдь не в надежде получить безналичные деньги на счет, а потому, что председатель и директор знают: срыв задания чреват снятием с работы, исключением из партии, волчьим билетом, а в худшем случае и тюрьмой. Политический крах тоталитарного режима означает и разрушение всей системы хозяйственных связей, основанных на страхе перед жесткими санкциями власти. Но он не несет с собой немедленного запуска точных механизмов частных и рыночных связей, отключенных десятилетия назад.

Таким образом, порожденный политическим кризисом крах тоталитарного режима автоматически означает начало кризиса системы текущей координации экономических институтов и структур, созданных этим режимом , но не формирует автоматически институтов и структур и традиций, необходимых для нормальной работы рыночных механизмов. Именно это и является важнейшей причиной постсоциалистического кризиса и рецессии.

Когда проблемы падения производства в постсоциалистических странах лишь обозначились, внимание исследователей, изучавших этот феномен, было приковано к самому факту дезорганизации хозяйственных связей, порождаемой их перестройкой применительно к рыночным условиям [6] . Но проблема гораздо шире. Эффективно функционирующая рыночная экономика - это отнюдь не только рыночные цены, прокламированная частная собственность и формальные институты. Это в первую очередь сформированные опытом поколений традиции и обычаи гражданского общества, выработанные в соответствии с его требованиями умения и навыки.

Важнейшая предпосылка устойчивого функционирования рыночной экономики - эффективная система судопроизводства и реализация принятых судом решений. Независимый, руководствующийся исключительно правовыми нормами суд невозможен в рамках тоталитарного режима, он полностью противоречит его базовым основаниям. Вся традиция судопроизводства, унаследованная от социализма, - традиция суда как элемента репрессивной системы, лояльно выполняющего указания соответствующих партийных органов. Можно быстро принять правовые акты о судебной реформе и гарантиях независимости судов, это было сделано в подавляющем большинстве постсоциалистических стран. Но справедливый, руководствующийся правом суд - это не только формальные законы и отключенный телефон прямой связи с секретарем партийного комитета. Это, в первую очередь, длинная история формирующейся профессиональной этики, принятых в судебном сообществе норм поведения, репутации. Это функционирующее гражданское общество всегда готовое подвергнуть судью, нарушившего принятые нормы, социальным санкциям. Здесь необходимо время, адекватное финансирование судебной системы, и постоянство усилий. Причем нет никаких гарантий относительно сроков решения поставленной задачи.

Хотя функционирующая система права и судопроизводства - каркас действующей рыночной экономики, последняя неизмеримо богаче писаного права. Определяющую роль в ее ежедневной работе играют традиции хозяйственного оборота. Лишь в редчайших случаях возникающие в этом процессе противоречия, разногласия доводятся до суда. В подавляющем большинстве - хватает устоявшихся обычаев, угрозы потери репутации, связанных с их нарушением. Если бы любой из наиболее цивилизованных, развитых рыночных экономик оставить всю ее систему права и правоохранительных институтов, но лишить сложившихся традиций и функционирующего гражданского общества, стоящего на их страже, на следующий день мы увидели бы экономические джунгли, картину войны всех против всех. Разумеется, и в социалистическом обществе есть свои принятые нормы поведения: ориентация на рапорт, а не на результат, приписки, высокая значимость личных связей, основанных на доступе к дефицитным ресурсам, мелкое воровство на собственном предприятии и т. д. К сожалению, это не то, что оказывается полезным при формировании эффективной рыночной экономики.

В рамках реалий, формирующихся после краха коммунистического режима, ни рыночные репутации, ни система общественных связей, их формирующие, ни эффективно функционирующая правовая система просто не могут сразу сложиться с сегодняшнего дня на завтрашний по заказу даже при самом горячем желании новых властей. Отсюда - хронически низкий уровень выполнения принятых обязательств ("неплатежи") ставшие на годы привычной нормой, формирование частных, в том числе криминальных форм арбитража и обеспечения выполнения контрактов.

Проблемы формирующейся после социализма банковской системы - лишь частное проявление общего дефицита рыночных традиций. Для создания действенной системы банковского надзора требуются хорошо подготовленные, понимающие, как функционирует отечественная банковская система, некоррумпированные кадры, которые невозможно в адекватных масштабах откуда-то импортировать. Но проблема глубже. В любой нормально функционирующей банковской системе надзор - лишь последний предохранитель. Ее устойчивость в определяющей степени зависит от стандартов профессиональной этики, принятых в банковском сообществе. Однако стандарты эти не возникают по мановению волшебной палочки после сноса памятника местному коммунистическому диктатору и возврата национальной символики. Отсюда - массовое распространение плохих кредитов, выданных аффилированным организациям и гражданам, широкая практика перекачки активов, хроническая ненадежность банковской системы, не позволяющая той стать действенным инструментом, перераспределяющим ресурсы в пользу эффективно функционирующих, растущих предприятий.

Впрочем, само формирование последних - пожалуй, одна из наиболее сложных задач постсоциалистического перехода. То, что суть экономики постсоциалистического перехода - это в первую очередь перераспределение ресурсов, связанных в неэффективных производственных процессах и предприятиях, в пользу эффективных, способных выдерживать рыночную конкуренцию, ни для кого не было секретом к моменту краха коммунизма. Неожиданными стали масштабы трудностей, связанных с формированием самого сектора эффективно функционирующих в рыночных условиях предприятий; время, необходимое для того, чтобы этот сектор стал на ноги, оказался в состоянии компенсировать своим ростом свертывание нежизнеспособных производств.

Сегодня, по накоплению опыта, причины соответствующих трудностей очевидны. И дело здесь не только в структурных аномалиях, оставленных в наследство социализмом; в гипертрофированном развитии военного производства и обслуживающих его отраслей; в неприспособленности значительной части производственных мощностей к работе на удовлетворение потребительского спроса; в гигантомании и хронически низком качестве выпускаемой продукции. Предприятия, способные эффективно функционировать и развиваться в рыночных условиях, - это не только адекватные производственные мощности. В первую очередь - это эффективный менеджмент, понимающий, что такое маркетинг и управление финансами, способный гибко адаптироваться к жестким условиям рыночной конкуренции. И этот приличный менеджмент, персонал, обладающий необходимыми предпринимательскими навыками, нужны не на нескольких показательных маяках постсоциалистической рыночной экономики, а на десятках и сотнях тысяч предприятий. Все сложившиеся за десятилетия социализма традиции и навыки управленческого персонала (концентрация внимания на производстве и снабжении, а не на реализации и финансах, поведенческие стереотипы "экономики дефицита", отсутствие навыка анализа рынков и рыночных возможностей, низкое внимание к качеству продукции и т.д.) оказываются контрпродуктивными в радикально изменившихся условиях. Между тем идея, что новую управленческую элиту можно откуда-то получить по заказу [7] , оказывается явно утопичной. Даже когда новая элита начинает подрастать, формируемая реалиями рыночной экономики, это не означает, что старые управленцы, не умеющие наладить результативный производственный процесс, но способные на протяжении значительного времени выдавливать последние соки из умирающих социалистических предприятий, охотно подвинутся и уступят место.

Не стоит переоценивать и возможности постсоциалистического государства непосредственно направлять этот процесс. Энергичные программы подготовки рыночно ориентированных кадров, разумеется, полезны, но требуют значительного времени и лишь умеренно эффективны. Позиции старой управленческой элиты в государственном аппарате - по меньшей мере, в первые годы после краха социализма - оказываются достаточно сильными вне зависимости от ориентации руководства правительства. В такой ситуации надеяться на активную роль государства в масштабной смене большей части управленческой элиты было бы слишком оптимистично. Этот период наступает не сразу и протекает в нелегкой борьбе.

Таким образом, крах тоталитарного политического режима автоматически запускает процесс саморазрушения социалистической экономической системы, для которой он был необходимым несущим каркасом. Быстро выявляется невозможность сохранения значительной части экономических структур и производств. Вместе с тем, формирование институтов и традиций, необходимых для удовлетворительного функционирования, тем более роста рыночной экономики требует времени. Отсюда - неизбежность протяженного периода падения производства после краха социализма (постсоциалистической рецессии), когда высвобождение ресурсов из традиционных секторов и производств не в полной мере компенсируется ростом рыночного сектора.

Историческая беспрецедентность краха коммунистического режима с созданной им экономической системой, порожденных ею проблем, исключала возможность априорно, исходя из набора доступной к его началу информации, оценить масштабы и протяженность периода падения производства после социализма. Хотя оказавшиеся в роли первопроходцев польские реформаторы отдавали себе отчет в том, что структурные изменения, а также политика, направленная на обеспечение денежной и финансовой стабилизации, могут привести к временному падению объемов выпуска и появлению безработицы, масштабы сокращения производства и его протяженность были неожиданными и для них, и для подавляющего большинства специалистов, которые занимались изучением переходных процессов. Отсутствие к этому времени опыта других постсоциалистических стран, представление о том, сколько продлится период сокращения производства, породили в 1990-1991 годах первую волну профессиональной и публицистической литературы, прямо увязывающей наблюдаемую экономическую динамику с конкретными формами экономической политики, избранными польскими реформаторами ("шоковая терапия"). В это время возникает масштабный спрос на градуалистские рецепты, связывающие масштабы и продолжительность падения производства в Польше с избыточной жесткостью денежной и финансовой политики, и утверждающие необходимость более мягких, более медленных преобразований [8] .

Начало экономического роста в Польше в 1992 году (на четвертом году после размораживания цен в 1989 году и на третьем после начала систематических реформ), а также значительные масштабы падения производства и протяженность соответствующего периода во всех восточноевропейских постсоциалистических странах, начавших систематические реформы позднее, подорвали популярность градуалистских объяснений причин постсоциалистической рецессии и соответствующих экономико-политических рецептов. А динамичный характер польского экономического роста в середине и конце 90-х годов и вовсе вывел из моды построение, связывающее падение производства с польской "шоковой терапией". В последнее время среди сторонников градуализма более популярны апелляции к постепенному характеру самих преобразований в Польше, опирающиеся на относительно невысокие темпы приватизации крупной промышленности. Но в одном отношении польский опыт задал неявно выраженную, но существенную константу, постоянно присутствующую при обсуждении проблем постсоциалистического перехода - период в 3 - 4 года, необходимый при адекватной экономической политике для выхода из постсоциалистической рецессии и восстановления экономического роста. Сходный характер развития событий в постсоциалистических странах Восточной Европы: восстановление экономического роста (в разной степени устойчивого), как правило, на третьем-четвертом году после начала систематических экономических реформ, придало гипотезе о заданности минимального времени постсоциалистической рецессии устойчивый (хотя и не сформулированный явно) характер.

Именно с этим, заданным опытом восточноевропейских стран эталоном затем сравнивалась реальная картина экономического развития в постсоветских государствах. Отсутствие восстановления роста по истечении 3 - 4 лет в крупнейших странах этого региона (Россия, Украина, Казахстан) стало базой широко распространившихся в 1998-99 годах рассуждений о радикальном расхождении траекторий экономического развития Восточной Европы и Балтии с одной стороны, и большей части постсоветского пространства с другой [9] .

Выше мы остановились на наборе факторов, осложняющих восстановление роста, которые социализм оставил в наследство постсоциалистическим странам. Они в определяющей степени носят социально-исторический характер: трудности формирования растущего рыночного сектора, перераспределения в его пользу ресурсов, формирование адекватной рыночной экономики, систем институтов и норм поведения, очевидно, непосредственно зависят от того, в какой мере за годы социализма рыночные навыки были устранены из общественной практики, насколько радикально было подавление элементов гражданского общества. Все эти параметры прямо связаны с протяженностью исторического периода социализма для соответствующей страны, его интенсивностью.

В Восточной Европе, государствах Балтии к началу реформ жили миллионы людей, для которых рыночные и частные реалии были с детства элементом нормальной жизни, впоследствии замещенным социалистическими наслоениями. Их дети составляли основу наиболее активных в политике и хозяйстве возрастных когорт. Сами социалистические институты и установления в подавляющем большинстве случаев были привнесены на советских штыках, значительной частью общества всегда воспринимались как чуждые, вынужденные. Во многих восточноевропейских странах явно существовали элементы гражданского общества (относительно независимая церковь, мелкое частное производство и т. д.).

На подавляющей части территории Советского Союза всего этого не было. Социалистический общественный опыт был единственно доступным, представления о рыночной экономике подавляющей части населения исчерпывались картинами из западных фильмов, количество людей, когда-либо в жизни хотя бы выезжавших в страны с развитой рыночной экономикой, было пренебрежимо мало. Социализм не привнесен сюда на иностранных штыках извне, он был здесь результатом трагического развития событий собственной истории, трудноотделимым от нее элементом. Любые проявления общественной самоорганизации гражданского общества в течение семи десятилетий подавлялись намного более жестко, чем в большинстве восточноевропейских стран. Да и сама экономическая структура советской экономики была в большей степени деформирована социализмом, милитаризована, чем более молодые социалистические экономики Восточной Европы.

Абстрагируясь, в данном случае, от сравнения качества экономической политики, проводимой в Восточной Европе и постсоветских государствах, мы имеем все основания предположить, что интенсивность и протяженность постсоциалистической рецессии в постсоветских государствах, при прочих равных, должна быть существенно больше, чем в Восточной Европе. Когда жизнь заставляет нас участвовать в соревнованиях по подъему по склону социалистического котлована, оценивать результаты надо с учетом его глубины.

Уже в работах, опубликованных в 1996-97 годах [10] , исследователи обращали внимание на очевидную и сильную негативную связь протяженности социалистического периода в истории конкретной страны с результатами постсоциалистического перехода. В работах 1998-99 годов параметр протяженности социалистического периода традиционно присутствует в кругу важнейших факторов, определяющих динамику постсоциалистического развития [11] . Но тогда трудно принять представление, в соответствии с которым стандартный период постсоциалистической рецессии, представление о котором сформировано на базе опыта стран Восточной Европы, может применяться для анализа развития событий в постсоветских странах.

Начало роста в крупнейших постсоветских государствах в 1999-2000 годах подорвало авторитет конструкции "расходящихся траекторий развития". Сейчас ясно, что траектории динамики выпуска принципиально те же, лишь по очевидным основаниям протяженность и глубина постсоциалистической рецессии в крупных постсоветских государствах были существенно большими, чем в Восточной Европе.

В транзитологической литературе давно используется выражение "переходные годы". За первый принимается год размораживания цен, что обеспечивает возможность сопоставления развития событий в странах, начавших реформы в разное время. При сравнительном межстрановом анализе процесса выхода из постсоциалистической рецессии есть смысл принимать за точку отсчета год начала экономического роста. Тогда российскую экономику 2000-2001 гг. следует сравнивать не с польской экономикой тех же лет, а с Польшей 1993-1994 гг.. Даже беглого взгляда на статистику достаточно, чтобы понять, что важнейшие экономические показатели (темпы инфляции, доля кредитов частному сектору в ВВП, прямые иностранные капитальные вложения на душу населения) этих экономик близки.

Таким образом, постсоциалистическая рецессия - неизбежная фаза переходного процесса после краха развитого социализма. Ее минимальные масштабы и продолжительность заданны социалистическими наслоениями, протяженностью времени, необходимого для формирования рыночного сектора, способного компенсировать сокращение неэффективных производств. Протяженность постсоциалистической рецессии связана с длительностью самого социалистического периода.

На фоне этих общих проблем почти три десятка постсоциалистических государств на протяжении предшествующего десятилетия пытались проложить курс экономической политики, в них сменились сотни правительств, опробованы разнообразные экономические модели и инициативы. Все это не могло не сказаться на характеристиках переходного процесса и формирующейся постсоциалистической экономики. Если до настоящего момента мы абстрагировались от влияния экономической политики на динамику перехода, то теперь именно она должна быть предметом нашего анализа.

К моменту, когда победа "Солидарности" на выборах открыла "окно возможностей" польским реформаторам, адекватный опыт, способный служить основой прогнозирования развития событий в постсоциалистических условиях, отсутствовал. Беспрецедентный характер задачи не позволял оценить масштабы проблем, которые лежали впереди, трудностей адаптации общества и экономики к условиям рынка. Важнейшим фактором, существенно влиявшим на вырабатывавшиеся решения, была сама обстановка "чрезвычайной политики" уникальность момента, невозможность его упустить. К моменту начала польских реформ СССР еще существовал, и никто не мог надежно предсказать, как там повернется внутриполитическая борьба, устойчивыми ли в этих условиях окажутся демократия и независимость. Отсюда - стремление как можно полнее использовать возникший шанс сформировать полноценную рыночную экономику. Сама обстановка "чрезвычайной политики" расширяла свободу маневра, позволяла максимально сконцентрировать необходимые преобразования.

В этой ситуации ставка была сделана на одномоментную либерализацию цен, открытие экономики, введение конвертируемой национальной валюты, остановку инфляции на основе набора мер денежной и бюджетной политики, а также политики заработной платы, начала структурных реформ, в первую очередь приватизации. Даже глядя из сегодняшнего дня трудно принять упреки польским реформаторам в недооценке создания институциональных основ рыночной экономики. Работа в этом направлении, продвижение соответствующего законодательства, создание необходимых в условиях рынка органов и структур велась с самого начла весьма энергично, хотя она, разумеется, требовала времени [12] .

На мой взгляд, реальностью было другое. Недооценка роли традиций и норм поведения, времени, необходимого для их изменения, создания растущего рыночного сектора, завышенные ожидания, связанные с приватизацией, слабость понимания протяженности отрезка, необходимого для появления эффективных частных собственников в крупной промышленности, упрощенные представления о связи финансовой и денежной стабилизации [13] .

Остановлюсь подробнее на последнем факторе. Сейчас, когда мы куда лучше, чем в начале 90-х представляем масштабы задач, связанных с формированием механизма устойчивого роста после краха социализма, а сами нормы пристойного поведения в денежной и бюджетной сфере стали во многом общепринятыми, нелегко понять причины столь выраженной концентрации полемики и борьбы вокруг вопросов финансовой и денежной политики и торможения инфляции. Представляется очевидным, что инфляция - это лишь один из многих источников неопределенности в условиях постсоциализма, и само по себе ее подавление отнюдьне гарантирует запуска постсоциалистического роста.

На мой взгляд, сосредоточение внимания реформаторов на этом элементе экономической политики определялась несколькими обстоятельствами.

Первое. Высокая инфляция (угроза гиперинфляции) была острой и очевидной проблемой, подрывающей эффективность рыночных механизмов. Наряду с ликвидацией дефицита остановка инфляции в глазах общества была очевидным критерием, по которому оно в начале перехода к рынку вынуждено было оценивать результативность избранного курса.

Второе. В отличие от более сложных, не имеющих простых рецептов решения проблем постсоциалистического перехода, высокая инфляция - хорошо изученный, достаточно стандартный экономический феномен, поддающийся более или менее стандартному лечению. Единственная, и, как выяснилосьвпоследствии, правильная гипотеза, которую в данном случае надо было принять, то, что и в постсоциалистических условиях высокая инфляция - это феномен прежде всего денежный и с ней можно справиться стандартными денежными методами.

Третье. Наиболее развитые рыночные демократии оказались не способными выработать нестандартные политико-экономические механизмы в помощь странам, выходящим из социализма, аналогичные механизмам "Плана Маршала" после второй мировой войны. В результате они возложили ответственность за обеспечение этого процесса на Международный Валютный Фонд, а для МВФ задача финансовой и денежной стабилизации, в отличие от постсоциалистического перехода в целом, была стандартной и хорошо освоенной.

Именно такое счастливое стечение обстоятельств заставило польских реформаторов с самого начала сосредоточиться на экономико-политической задаче, оперативное решение которой оказалось определяющим для выработки траектории эффективного постсоциалистического перехода, хотя и по существенно иным микроэкономическим основаниям, чем это представлялось в начале 90-х годов.

В условиях постсоциалистического перехода последовательная ориентация реформаторских правительств на подавление инфляции, соответствующие ужесточения бюджетной и денежной политики оказалась не только предпосылкой стабилизации национальной валюты, но и, что не менее важно, упрочения жестких бюджетных ограничений на уровне предприятий.

Реакция социалистической экономики на либерализацию цен, введение конвертируемости национальной валюты, стабилизационные мероприятия и начало структурных реформ, выявившиеся в Польше, как выяснилось впоследствии, носят достаточно общий характер и проявляются повсеместно в условиях реализации сходных наборов экономико-политических мероприятий.

Характерная черта поздней социалистической экономики - существование денежного навеса, превышение объема денежной массы над предъявляемым экономическими агентами спросом на деньги, проявляющаяся в форме товарного дефицита. Социалистическое хозяйство по своей природе - экономика подавленной инфляции. В условиях фиксированных цен государство имеет широкие возможности наращивания денежной массы. Избыточное денежное предложение, рождаемое финансированием дефицита бюджета или кредитованием предприятий государственного сектора, не имея возможности реализоваться в более высоком уровне цен, накапливается в вынужденных сбережениях, в неудовлетворенном спросе на товары и услуги.

Либерализация цен и хозяйственных связей радикально меняет условия проведения денежной политики. Теперь избыточное денежное предложение приводит не к усилению дефицита, а к ускорению роста цен. Если при социализме у потребителя не было выбора: вынужденные сбережения или покупка товара по более высокой цене, то при либерализации цен такой выбор становится актуальным. Именно здесь выявляется реальный уровень спроса деньги. Важнейшими факторами, определяющими его, оказываются предшествующая денежная история, уровень доверия к национальной валюте и стабилизационным усилиям правительства.

Таким образом, два крупных макроэкономических процесса, с которыми сталкиваются постсоциалистические страны, - это резкое падение производства и реальной денежной массы. Причем эти процессы носят, как правило, значительно более масштабный характер, чем ожидали начинавшие реформы правительства. Отсюда повсеместное сразу после начала реформ появление в экономико-политических дискуссиях построений, связывающих падение производства с избыточным сжатием кредита и денежной массы, предложений увеличить темпы роста денежной массы для стабилизации производства [14] .

Там, где правительства оказывались устойчивыми к подобного рода предложениям, а денежная политика жесткой, порожденная ликвидацией денежного навеса инфляционная волна быстро сходит на нет, темпы инфляции падают, спрос на национальные деньги и реальная денежная масса начинают расти. В тех случаях, когда происходит ослабление денежной политики и правительство пытается поддержать производство, наращивая денежную массу, процесс дезинфляции оказывается более растянутым.

Ключевая роль структурных изменений, формирования широкого набора производств, способных эффективно конкурировать на рынке для успеха рыночных реформ, заставляет обратить особое внимание на микроэкономические механизмы, их обеспечивающие. Важнейшая причина экономической стагнации и нарастающего кризиса социализма, приведшая к его краху, - отсутствие в социалистической экономике набора институтов обеспечивающих генерирование и внедрение эффективных инноваций, автоматическое перераспределение ресурсов в пользу хозяйственных звеньев, способных их эффективно использовать.

Формирование среды, обеспечивающей подобные стимулы, - стратегическая задача постсоциалистического перехода. В условиях развитой рыночной экономики важнейшие механизмы, обеспечивающие решение этих задач, основываются на жестких бюджетных ограничениях предприятий. Предприятия, не способные эффективно использовать ресурсы, не применяющие наиболее рациональные способы производства, оказываются неконкурентоспособными, начинают испытывать проблемы с ликвидностью, становятся убыточными, их менеджеры теряют работу, а хозяева - собственность. Жесткая связь эффективности и финансовой устойчивости с сохранением контроля над соответствующими ресурсными потоками - обеспечивает рыночной экономике успех в соревновании с социализмом.

В рамках традиционного социализма мягкие бюджетные ограничения и слабая финансовая ответственность предприятий компенсируются жесткой ответственностью управленцев за исполнение критически важных для вышестоящих уровней иерархии плановых заданий. После краха социализма при сохранении мягких бюджетных ограничений предприятия оказываются в уникальном положении: мягкая административная ответственность сочетается с мягкой финансовой. Предприятие не обязано выполнять задание по объему производства, может демонстрировать хроническую убыточность и неплатежеспособность без серьезных санкций по отношению к его руководству. Эволюция бывших государственных предприятий в сторону укоренения мягких бюджетных ограничений является органичной, ее логика определяется сложившимися традициями отношений предприятия и государства, управленческими навыками, состоянием правовой инфраструктуры.

Фактор, противодействующий такому развитию событий в странах, проводивших политику форсированной дезинфляции, - жесткость финансовых ограничений, действующих для самого государства. Стабилизационная денежная политика ограничивает масштабы допустимого бюджетного дефицита и его эмиссионного финансирования. Выход за эти границы означал бы признание поражения самой избранной стратегии перехода к рыночной экономике, курса на форсированное сближение с Европой. Постсоциалистические правительства в подавляющем большинстве случаев сталкиваются с переходным фискальным кризисом, бюджетными проблемами, порожденными эрозией традиционных источников государственных доходов и соответствуюим по масштабам снижением государственных обязательств, унаследованных от социализма. [15] В этой ситуации отказ от действенных санкций по отношению к предприятиям-неплательщикам, позволяющий им накапливать налоговую недоимку, несовместим с сохранением адекватной доходной базы государственного бюджета. Реформаторскому правительству приходится выбирать между сохранением линии на подавление инфляции и, соответственно, ужесточением бюджетных ограничений предприятий, или наращиванием бюджетных диспропорций предопределяющим крах стабилизационной политики. Именно под влиянием финансовых потребностей государство проявляет строгость к собственным предприятиям, навязывая им принципиально иные, рыночные нормы поведения.

Ужесточение финансовых ограничений для государственных предприятий не только меняет приоритеты в их собственной хозяйственной деятельности, но, что не менее важно, приводит к активному перераспределению высвобождаемых ими ресурсов, приходу последних в быстро формирующийся новый частный сектор. Здесь, в отсутствии традиционных связей с управленческой иерархией, с самого начала укореняются традиции жестких бюджетных ограничений. Низкая финансовая ответственность бывших государственных предприятий, особенно крупных, имеющих сильную политическую поддержку, сконцентрированные на них налоговые неплатежи остаются серьезной экономико-политической проблемой в течение многих лет после начала рыночных реформ, но сами масштабы этого сектора быстро сокращаются, он перестает играть доминирующую роль в экономике.

Ужесточение финансовой ответственности предприятий имеет значение, далеко выходящее за рамки проблем государственного бюджета. Предприятия вынуждены активнее реагировать на изменения рыночной конъюнктуры, ценовых пропорций. Неспособность их руководства обеспечить эффективное производство конкурентоспособной продукции ведет к утрате контроля над ресурсным потоком. Происходит быстрое изменение состава хозяйственной элиты, выдвижение кадров, умеющих организовывать производство в рыночных условиях. Идет процесс сближения форм и стандартов деятельности постсоциалистических предприятий с формами и стандартами, характерными для развитых рыночных экономик. Предприятия, работающие в условиях жестких бюджетных ограничений, не имеющие налоговых недоимок, становятся главными локомотивами начинающегося экономического подъема.

Отличительной чертой стран, оказавшихся способными провести быструю дезинфляцию и создать основы восстановления экономического роста, было согласие национальной политической элиты в вопросе о выборе стратегического курса развития страны. Меняющиеся правительства ориентировались на скорейшую интеграцию стран в структуры европейского общества, сближение с Европейским союзом. Это позволило наложить неявное вето на попытки масштабных экспериментов с экономикой популизма. Популистская риторика, предложения решать хозяйственные проблемы за счет масштабной денежной эмиссии и наращивания бюджетных расходов регулярно звучали в ходе избирательных компаний, но оказывали крайне слабое воздействие на проводимую экономическую политику.

В подавляющем большинстве стран сформировавшихся из республик бывшего СССР, а так же в Румынии и Болгарии такого согласия не было. Здесь вопрос о выборе курса был предметом острой политической борьбы, а проводимая финансовая и денежная политика подвергались резким колебаниям. В некоторых из этих стран правительства с самого начала ориентировались на попытки реализации "мягких", "щадящих", постепенных реформ (Румыния, Украина и др.). В других начатые радикальные преобразования оказались политически необеспеченными, быстро сменялись попытками реализации мягкой денежной и бюджетной политики (Россия, Болгария). Результатом стали сохранение в течение длительного времени высоких темпов инфляции и отложенная финансовая стабилизация. Дальнейшее развитие показало, что продолжительный высокоинфляционный период приводит к формированию ряда микро- и макроэкономических феноменов, которые оказываются устойчивыми и существенно влияют на дальнейшее развитие национальных экономик, сдерживая экономический рост и воспроизводя финансовую нестабильность.

Как и в странах, проводивших жесткую стабилизационную политику, первыми видимыми результатами постсоциалистических реформ становятся падение объема производства и доли денег в валовом внутреннем продукте. Однако в условиях слабой политической поддержки стабилизационной политики государственные предприятия отвечают на вызов изменившейся экономической среды значительно более быстрым наращиванием взаимных неплатежей по сравнению со странами, проводившими политику быстрой дезинфляции. Падение выпуска вместе с резким сокращением реальной денежной массы и взрывным ростом взаимных неплатежей предприятий порождают представление о существовании следующих взаимосвязей в экономике: избыточно жесткая денежная политика, проводимая из доктринерских (монетаристских) соображений - нехватка денег в экономике - неплатежи предприятий - падение производства. Отсюда и стандартный рецепт действий в этой ситуации: наращивать денежное предложение ("насытить деньгами экономику"), решить проблему неплатежей за счет денежной эмиссии и взаимозачетов, обеспечить базу для начала экономического роста. Обычно все это упаковывается в рассуждения о кейнсианской альтернативе и опыте выхода из великой депрессии.

В поддержку такого экономико-политического поворота формируется мощная социально-политическая коалиция, объединяющая руководство и коллективы государственных предприятий, заинтересованных в сохранении мягких бюджетных ограничений и отказе от радикальной реструктуризации, и представителей интересов бюджетных отраслей, заинтересованных в наращивании бюджетных расходов, финансируемых за счет денежной эмиссии. В результате противоречие между жесткой бюджетной политикой на макроуровне и мягкими бюджетными ограничениями государственных предприятий разрешается смягчением бюджетной и денежной политики государства.

Подобного рода эксперименты могут повторяться неоднократно, растягивая период высокой инфляции и падения производства. Раньше или позже в уставшем от быстрого роста цен обществе, где спрос на национальные деньги низок, а реальные доходы бюджета от эмиссии быстро сокращаются, формируется политическая коалиция, способная осуществить денежную стабилизацию, снизив масштабы денежного финансирования дефицита бюджета и темпы роста денежных агрегатов до величин, совместимых с торможением инфляции. Однако и после этого страны, где процесс финансовой стабилизации оказался отложенным, демонстрируют набор сходных и важных характерных черт:

Длительный период высокой инфляции приводит к подрыву доверия к национальной валюте, резкому падению монетизации валового внутреннего продукта и высокому уровню долларизации экономики. Это устойчивые характеристики, лишь медленно преодолеваемые на протяжении последующего периода денежной стабильности. Формирующийся в условиях мягкого финансового режима набор поведенческих стереотипов (взаимозачеты, недоимки, неплатежи, бартер) вызывает устойчивое падение доли доходов бюджета в валовом внутреннем продукте до величин существенно более низких, чем в странах, осуществивших "шоковую терапию". Высокая инфляция вызывает более глубокое расслоение общества по уровню доходов и повышение показателей неравенства по сравнению со странами первой группы. В сочетании со значительным сокращением расходов бюджета это предопределяет резкий рост доли бедных в общем составе населения..

Отложенная финансовая стабилизация, происходящая после нескольких лет высокой инфляции и на фоне укоренившихся мягких бюджетных ограничений на микроуровне, имеет ряд характерных особенностей. К моменту начала стабилизационных усилий доверие к национальным деньгам подорвано, доля денег в ВВП низкая. В этой ситуации даже ограниченное по масштабам эмиссионное финансирование дефицита бюджета приводит к темпам роста денежной массы, несовместимым с успешной стабилизацией. Дорога к более мягкой дезинфляции, с постепенным снижением масштабов денежного финансирования дефицита (по образцу Польши 1990-1993 гг.) оказывается закрытой. Отсюда необходимость существенно более резкого снижения государственных расходов по сравнению с государствами, проводившими с самого начала политику форсированной дезинфляции [16] .

В связи со сказанным выше несколько слов о специфике развития событий на постсоветском пространстве.

Когда стало ясно, что деморализованная советская элита неспособна к жесткому и немедленному подавлению любых признаков недовольства, судьба социалистической системы была решена. Достаточно сравнить кровавое и решительное подавление протеста в период расцвета империи (Новочеркасск, 1962 г.) с картиной трясущихся рук власти при любых попытках применения насилия (Тбилиси 1989 г., Вильнюс 1991 г. и т.д.), чтобы понять главное из того, что в это время происходило в Советском Союзе: из страны уходил вбивавшийся десятилетиями панический ужас перед начальством [17] .

То, что смыслом всей системы государственного устройства СССР было всевластие КПСС, ни у одного разумного человека, жившего в нашей стране, никогда не вызывало сомнения. Поэтому вполне естественно, что когда страх перед партией и тайной полицией начал ослабевать, вся государственная машина, лишенная стержня, стала распадаться на куски. Ни в формальных законах, ни в традициях не было ответов на базовые вопросы: как соотносятся права Союза с правами союзных республик, союзных республик с правами автономных, областей с республиками, городами и районами? Что делать, если органы власти разного уровня принимают противоположные решения при рассмотрении одного и того же вопроса? И все это в стране, где вся система хозяйственных связей может действовать лишь при жестком контроле за выполнением директивных планов.

Перечитав советскую периодическую печать 1989-91 гг., можно увидеть картину рушившейся плановой дисциплины, невыполненных директив, сорванных обязательств по поставкам, барьеров, выстраивавшихся на пути межрегиональных товаропотоков, исчезающего потребительского рынка и нарастающего дефицита. Все это под руководством опытных советских хозяйственников: Н. Рыжкова, В. Павлова, И. Силаева. Они понимали, что надо сделать в рамках старой системы, чтобы навести хоть какой-нибудь порядок. Но для этого была необходима фундаментальная предпосылка - вернуть страх перед жесткой неограниченной властью. А именно это-то сделать в условиях нарастающей политической дестабилизации, утраты правящей элитой уверенности в собственной правоте, ее делегитимизации было невозможно [18] . События 19-21 августа 1991 года показали это со всей очевидностью.

Если до попытки августовского переворота социалистическая система разваливалась постепенно и у части элиты были надежды силой остановить этот процесс, то с августа он приобретает лавинообразный характер: запрет компартии, повсеместное провозглашение приоритетов республиканских законов над союзными, полная деморализация союзных органов власти, декларация независимости Украины, утрата союзным Госбанком контроля за денежным обращением. Все это свидетельствовало о том, что старого государства уже нет. Между тем, союзные республики от этого, отнюдь, не становились автоматически полноценными государствами: у них не было таких важнейших атрибутов государственности, как границы, таможни, контроль над денежным обращением, армия и т.д.. Не удивительно, что в этой ситуации колхозы и совхозы категорически отказываются сдавать зерно, а вся система межрегиональных поставок продовольствия рушится. Именно в этих реальных условиях и было необходимо выработать программу действий нового российского руководства.

Сложившаяся ситуация не располагала к теоретическим дебатам о сравнительных преимуществах монитаризма, неокейнсианства или неоинституционализма. Область реальных альтернатив лежала в иной плоскости.

Фундаментальное отличие развития событий на постсоветском пространстве от ситуации в Восточной Европе состояло в том, что здесь крах социалистической политико-экономической системы одновременно совпал с крушением государства. [19] Восточноевропейские страны получили в наследство от социализма действующие государственные институты. Их, разумеется, было необходимо перестраивать в соответствии с новыми демократическими и рыночными условиями, но сам факт их существования, однозначность законодательства, возможность дать четкие ответы на фундаментальные вопросы о том, кто контролирует границы, кто имеет монополию на применение законного насилия, кому подчиняется армия, кто устанавливает налоги, регулирует денежное обращение, расширяли выбор альтернативных программ проведения постсоциалистических реформ и перехода к рыночной экономике. Здесь была реальная возможность выбирать между более решительными и радикальными преобразованиями, которые были осуществлены в Польше, или попытками сохранения широкого круга институтов, унаследованных от социалистической эпохи, как это произошло в Румынии.

На постсоветском пространстве крах союзного государства и порожденный им институциональный вакуум существенно сужал свободу маневра и объективно выдвигал в центр внимания иной набор альтернатив. Осенью 1991 года перед российскими органами власти стояли три ключевые проблемы.

1. Союзное государство де-факто перестало существовать. Российское государство де-юре не является независимым и не имеет важнейших государственных институтов. События осени 1991 года показали, что никто не знает ответа на вопрос, какую команду выполнит та или иная часть вооруженных сил, дислоцированных в России, в случае получения противоположных приказов от российских и союзных властей.. Было необходимо срочно юридически оформить сложившееся положение вещей, фактически произошедшую ликвидацию СССР и формировать государственные институты.

2. Сама российская конституция и система органов государственной власти были унаследованы от советского периода и мало приспособлены для радикально изменившихся условий. Конституция не давала однозначных ответов на вопрос о разделении полномочий между ветвями власти, между Федерацией и ее субъектами. Выбранный в советское время съезд народных депутатов слабо отражал политические реалии, возникшие после августовских событий. Необходимо было принимать новую конституцию, и проводить новые выборы.

3. Социалистическая командная экономическая система практически перестала функционировать, система снабжения была парализована, заготовки зерна сократились до нуля, потребительский рынок был разрушен. Введенные в подавляющем большинстве регионов продовольственные карточки не отоваривались. Необходимо было либо немедленно восстановить действенность старой системы управления, применяя жесткие репрессии, использовав практику продразверстки, либо запустить рыночные механизмы, способные преодолеть кризис снабжения крупных городов.

Собственно само наличие первой и второй фундаментальных проблем, разрешить которые в течение нескольких недель было очевидно нереально, исключало возможность выбора сценария продразверстки для преодоления экономического кризиса. Поэтому вопрос о немедленном начале экономических реформ и либерализации цен в этот период перестал быть предметом экономико-политических дебатов.

Суть альтернативы была в ином. Она включала две компоненты.

1. Можно ли объединить по времени решение всех трех обозначенных выше фундаментальных проблем: юридический роспуск Советского Союза, принятие новой конституции, и начало экономических реформ.

2. Как в условиях очевидной незавершенности процесса институционального и правового оформления нового российского государства запустить рыночные механизмы, преодолеть кризис снабжения городов, не имея не только важнейших традиций и институтов развитой рыночной экономики, но и даже минимально необходимых предпосылок ее функционирования (действующая денежная система).

Возможность одновременного осуществления политических и экономических реформ активно обсуждалась осенью 1991 года. С тех пор в работах, посвященных российской истории последних десятилетий, продолжается оживленная дискуссия по этому вопросу. Майкл Макфолл в своей глубокой и интересной книге, посвященной русской революции конца XX века [20] , доказывает, что отказ от немедленного роспуска съезда, принятия новой конституции и новых выборов был ключевой ошибкой этого периода. Не могу согласиться с этим выводом. У Б.Ельцина не было конституционных прав распускать съезд народных депутатов. Идея роспуска съезда и новых выборов была крайне непопулярна в депутатской среде. Шансы провести это решение голосованием на съезде были равны нулю. Силовых структур, которые можно было бы задействовать для насильственного роспуска съезда, у российского руководства не существовало. Трудно было бы объяснить обществу, почему, только что вместе с депутатами подавив августовский путч, российский Президент теперь втягивается в острейший конфликт с большинством съезда. К тому же приостановление работы съезда, Верховного Совета, новые выборы на значительный период времени сделали бы невозможным формальный роспуск Советского Союза, легитимизированный действующими парламентами союзных республик. А дальнейшее сохранение парализованного государства в начиненной ядерным оружием стране было слишком рискованным.

Все это делало выбор приоритетов заданным: немедленное оформление российской государственности, начало работы по созданию системы полноценных государственных институтов и старт экономических реформ. Политическую перестройку самого российского государства, принятие новой конституции пришлось отложить на более поздний срок. Это вынужденное решение практически предопределяло неизбежность нарастающего кризиса двоевластия, ограниченные возможности проводить в сложившейся ситуации последовательную экономическую политику, и, наконец, опасное политическое противостояние сентября-октября 1993 года. Такой фон исключал возможность успешного проведения политики форсированной дезинфляции. Продолжительный период высокой инфляции, мягкой денежной и бюджетной политики и укоренение мягких бюджетных ограничений были заданы как экономико-политическая реальность.

Серьезной была иная задача: как в условиях отсутствия контроля со стороны единого центрального банка над денежным обращением в масштабах бывшего СССР и невозможности немедленного введения национальных денежных систем в республиках не допустить гиперинфляции, способной и при свободных ценах воспроизвести кризис снабжения городов. Но это другая история [21] .

Сказанное выше отнюдь не означает, что неточные представления об основных проблемах постсоветской трансформации, доминировавшие к моменту ее начала, не оказали серьезного влияния на реальное развитие событий. Просто действительность существенно отличалась от той гротескной картины, которая сегодня преобладает в литературе, посвященной истории реформ.

Что из ключевых проблем, определивших экономическую динамику на постсоветском пространстве, не было адекватно осознано к моменту краха Советского Союза и начала реформ?

1. Протяженность периода постсоветской рецессии.

Как отмечалось выше, само существование постсоветской рецессии в конце 80-х годов не было очевидным. Развития событий в Восточной Европе задало точки отсчета, на которые ориентировались те, кто формировал программы для постсоветского пространства. Начало экономического роста в Польше в 1992 году, последовавшие за этим начало подъема в Венгрии, Чехии породили иллюзию, что постсоветская рецессия имеет заданные временные рамки - 3-4 года. Завышенные ожидания относительно сроков восстановления экономического роста порождали опасные иллюзии, стимулировали эксперименты в денежно-финансовой области, попытки раньше времени подстегнуть масштабы экономической активности, стандартно заканчивавшиеся ускорением инфляции и падением спроса на деньги.

2. Временной лаг в структурных реформах.

Собственность имеет значение. Правоту этого тезиса подтвердили и десять лет опыта преобразований на постсоветском пространстве. Как показывают результаты исследований, в том числе проводимых нашим институтом [22] , предприятия, которые находятся под контролем внешних, не связанных с менеджментом собственников, имеют результаты существенно лучшие, чем средние по выборке, а государственные предприятия - существенно худшие. Базовая гипотеза, стоявшая в основании принятых в этой области решений, - то, что при четко определенных правах собственности и равных, заданных правилах игры на рынке качество управления собственностью будет постепенно улучшаться в результате приватизации, оказалась правильной. Но время, необходимое для того, чтобы результаты этого процесса проявились, было серьезно недооценено.

3. Опасность копирования институциональных решений, хорошо работающих в развитых рыночных экономиках.

Система институтов современного развитого рыночного общества - продукт его сложной многовековой эволюции. За ним история европейского феодализма, длинный опыт демократии налогоплательщиков, реакция на социальные вызовы ранней индустриализации, кризисы, порожденные бурным ускорением экономического роста в XIX - XX вв.. Существенных элементов этой истории не было и не могло быть у молодых демократических государств, формирующихся на развалинах советской империи. Отсюда ошибочность представлений, что возможно импортировать на постсоветское пространство набор институтов функционирующих в Западной Европе или США. В наибольшей степени это относится к налоговой системе. Те налоговые установления, которые были сформированы на постсоветском пространстве в начале 90-х годов, во многом повторяли сложившийся к этому времени европейский опыт. Формально они были не лучше и не хуже большинства европейских налоговых систем. Эти системы с высокими предельными ставками налогообложения и широким спектром налоговых льгот, пересаженные на постсоветскую почву, объективно стимулировали масштабное развитие теневой экономики и исключали возможность выживания предприятий, не использующих схемы "налогового планирования". Понимание того, что при нашей истории и нашем качестве бюрократии мы не можем позволить себе иметь столь же плохую налоговую систему, как в Европе, пришло лишь с опытом и через несколько лет после начала реформ.

4. Опасность стратегий дезинфляции, включающих фиксацию валютного курса.

Последнее десятилетие, особенно азиатский кризис 97-98 гг., аргентинский 2001-02 гг. наглядно продемонстрировали риск использования программ дезинфляции, предполагающих использование валютного курса как "номинального якоря". К началу 90-х годов всего опыта, связанного с валютными кризисами второго и третьего поколениями, еще не было. Собственно, и для основных участников процессов принятия решений в мировой экономике появление этого нового типа кризиса было неожиданностью [23] . Важнейшим препятствием на пути использования стратегий дезинфляции, основанных на фиксации курса, в 1992 году стало не понимание связанных с ними серьезных рисков, а банальный факт - отсутствие валютных резервов, необходимых для проведения такой политики. Опасности ригидной курсовой политики в полной мере проявились позднее - в ходе реализации стабилизационной программы 1995-1997 годов и кризиса 1997-1998 года.

5. Взаимосвязь финансовой стабилизации и укоренения жестких бюджетных ограничений на уровне предприятий.

Книга Я.Корнаи "Экономика дефицита" [24] , в которой подробно проанализирована роль мягких бюджетных ограничений, была в конце 80-х годов, пожалуй, самой популярной работой, посвященной социалистической хозяйственной системе, в кругу будущих российских реформаторов. В этой связи ключевую роль ужесточения бюджетных ограничений для формирования функционирующей рыночной экономики просто невозможно было не заметить. Точно так же, как нельзя было игнорировать значение антиинфляционной политики в условиях тяжелого инфляционного кризиса. То, что действительно не было осознано в период подготовки и на ранних этапах реформ, - жесткая взаимосвязь микро- и макроэкономических аспектов стабилизационной политики, невозможность добиться ужесточения бюджетных ограничений на уровне предприятий вне рамок последовательно и жестко проводимой программы дезинфляции.

Несколько слов в заключение.

Масштабные социально-экономические потрясения, такие как крах социалистической системы, Советского Союза и советской империи в Восточной Европе, порождают острые проблемы, с которыми приходится иметь дело слабым правительствам. Их слабость определяется не личностями тех, кто в них работает. В.И. Ленин был весьма сильным, жестоким и решительным человеком, что, впрочем, отнюдь не позволяло большевистскому правительству в 1917-1922-х годах эффективно собирать налоги и обеспечивать нормальное функционирование государственной машины. Причины - в отсутствии традиционной легитимации новых институтов власти, пришедших на смену рухнувшим старым, остром дефиците согласия в элитах и в обществе по вопросу о правилах игры, готовности участников политического процесса в любой момент радикально менять правила. Отсюда предельно узкие рамки свободы маневра, заданный выбор в пользу политического прагматизма и ограниченная роль идеологии.

Правительство якобинцев во Франции очень хорошо понимало, что печатать ничем не обеспеченные деньги - плохо. То же можно сказать о первом российском правительстве реформ. Большевики в 17-21-х годах не видели в этом никаких идеологических изъянов. Однако во всех трех случаях эмиссионное финансирование определялось не идеологическими пристрастиями, а неспособностью государственной власти собирать налоги или жестко ограничить государственные расходы. Для термидорианцев во Франции размораживание цен и восстановление свободной торговли было идеологически естественным, хотя политически не простым шагом. Для российских реформаторов - тоже. В большевистской партии переход к НЭПу, восстановление свободы торговли и отмена продразверстки привели к идеологическому кризису. Но во всех трех случаях этот шаг был предопределен невозможностью в достаточных объемах изымать материальные ресурсы, перераспределять их, используя методы административного принуждения, и обеспечивать снабжение крупных городов.

Крушение социалистического эксперимента в последние годы снизило привлекательность марксизма, как светской религии. Но это ни в малой мере не мешает К.Марксу оставаться одним из самых глубоких исследователей, занимавшихся социально - экономической проблематикой. Думаю, и сегодня, тем ученым, которые анализируют причины крушения социализма и последующего развития событий в постсоциалистических странах, полезно перечитать его работы.

[1] Разумеется это стилизованная картина. Но она довольно близка к тому, что пишет такой глубокий и серьезный специалист как Stiglitz J. Whither Reform? Ten Years of the Transition. World Bank. Annual Bank Conference on Development Economics, Washington, D.C., April 28-30, 1999.

[2] Глубокая работа, посвященная логике функционирования социалистической системы - Kornai J. The Socialist System. The Political Economy of Communism. Clarendon Press. Oxford. 1992.

[3] Подробнее см. Е.Т. Гайдар "Аномалии экономического роста" М., 1997.

[4] Mau V. Starodubrovskaya I. The Challenge of Revolution. Contemporary Russia in Historical Perspective. Oxford University Press, New York. 2001.

[5] Не случайно, вне зависимости от срока начала реформ, 1990 год в большинстве восточноевропейских стран - первый год падения производства.

[6] Olivier B. Kremer M. 1997. Disorganization. Quarterly Journal of Economics. November. Vol. 112, No.4. P1091-1126.

[7] ГДР, во многом получившая управленческую элиту из западной Германии, - очевидное исключение, подтверждающее правило.

[8] Характерно название написанной в 1991 году работы одного из наиболее известных оппонентов Л. Бальцеровича, Г. Колодко, впоследствии министра финансов Польши - "Упущенный шанс".

[9] См., напр.: Transition Report 1999. EBRD.

[10] См., напр. De Melo, Martha, Cevdet Denzier, Alan Geb, and Stoyan Tenev (1997), 'Circumstance and Choice: The Role of Initial Conditions and Policies in Transition Economies', World Bank Policy Reserch Working Paper №. 1866, Washington: the World Bank.

[11] Berg A., Borensztein E., Sahay R. and Zettelmeyer J. The Evolution of Output in Transition Economies: Explaining the Differences. IMF Working Paper. 99/73. May 1999.

[12] Работа С.Фишера и А.Гелба 1991 года, отражавшая доминировавшие в это время среди ключевых разработчиков реформ представления, показывает, что необходимость серьезного внимания к строительству институтов отнюдь не игнорировалась. Fischer S., Gelb A. Issues in Socialist Economy Reform. Journal of Economic Perspective, 1991. Vol.5. No. 4. P. 91-105.

[13] Просчеты российских реформаторов, начинавших преобразование на рубеже 1991 - 92 годов, были сходной природы

[14] По-видимому, наиболее квалифицированное выражение этой точки зрения, широко распространенной в начале трансформационной рецессии см.: G.Calvo, F.Coricelli. Output Collapse in Eastern Europe: The Role of Credit - The Macroeconomic Situation in Eastern Europe. World Bank and IMF. 1992.

[15] Домбровский М. Фискальный кризис в период трансформации. Варшава, 1996; Hemmins. R., Cheasry. A., Lahiri. A. The Revenue Decline - Policy Experiences and Issues in The Baltics. Russia and Other Countries of The Former Soviet Union. Wash. 1997; Е.Гайдар Детские болезни постсоциализма. (К вопросу о природе бюджетных процессов этапа финансовой стабилизации) - Вопросы экономики. 1997. № 4, С.4-25.

[16] Подробнее о взаимосвязи медленной дезинфляции и укоренения мягких бюджетных ограничений см.: Yegor Gaidar. The Legacy of the Socialist Economy: The Macro- and Microeconomic Consequences of Soft Budget Constraints. // Mario I. Blejer and Marko Skreb Transition the First decade. The MIT Press, Cambridge, Massachusetts, London, England. 2001. P. 293-326.

[17] Взаимосвязь ухода страха и начала развала социалистического лагеря хорошо описана в книге бывшего американского посла в СССР J.F. Matlock, Jr. Autopsy on an Empire. The American Ambassador's Account of the Collapse of the Soviet Union. Random House. New York. 1995.

[18] О взаимосвязи политического и экономического кризиса в СССР см.: Leon Aron. Yeltsin A Revolutionary Life. St. Martin's Press New York, 2000. And Anders Aslund. Building Capitalism. The Transformation of the Former Soviet Bloc. Cambridge University Press, 2002.

[19] В наибольшей степени развитие событий на территории бывшего СССР напоминали ситуацию в Югославии, но югославская экономика к этому времени уже на протяжении десятилетий была экономикой рыночного социализма. В Чехословакии процесс развода прошел организованно и в рамках уже работающей рыночной экономики.

[20] Michael McFaul. Russia's Unfinished Revolution. Political Change from Gorbachev to Putin. Cornell University Press. 2001.

[21] Gaidar Y. Days of Defeat and Victory. University of Washington Press. Seattle and London. 1999.

[22] Радыгин А., Энтов Р. Корпоративное управление и защита прав собственности: эмпирический анализ и актуальные направления реформ. ИЭПП. Москва. 2001.

[23] J.Breadford DeLong, Barry Eichengreen, Between Meltdown and Moral Hazard: The International Monetary and Financial Policies of the Clinton Administration. National Bureau of Economic Reseach. August 2001. Working paper 8443.

[24] Kornai J. Economics of Shortage. Amsterdam, 1980.

Личная папка: Приветствие | Биография | Интервью | Прямая речь | Дни поражений и побед | Библиография
Наука: ИЭПП | МФТИ | Курсовые |
Полезные ресурсы : Ссылки | Рекомендуемая литература |
Единомышленники: Зеркало прессы | Политическая погода |
Вопросы и ответы: Ответы | Задать вопрос | Форум |

ex officina M.Rusticuli ® 2002 ©