Прямая речь

Именно его история рассматривается как центральная в изучении докапиталистического развития. Из нее черпают представления об аграрных цивилизациях, поворотных точках в их становлении и эволюции. Ей посвящены горы и горы книг. Тысячи и тысячи сосредоточенных жизней. Между тем, мир античного Средиземноморья – масштабная аномалия аграрного мира, изученная и документированная лучше, чем история горцев и степных кочевников.

ххх

Я думаю, сердцевина античного феномена заключена в уникальной способности (и не на год, не на поколение – на века!) преодолеть одну из ключевых проблем аграрного мира – несовместимость крестьянского труда и военного дела.

Чтобы оградить себя от специализирующейся на насилии элиты, крестьянскому сообществу необходимо обладать способностью к самоорганизации, умением своими силами обеспечить порядок и самооборону. Только тогда средства, которые необходимо тратить на эти функции, может определять само сообщество, исходя из своих потребностей.

Эти средства будут заведомо меньше податей в аграрных монархиях, взимаемых в пользу правящего класса, или, тем более, дани, которую приходится платить сменяющим друг друга разбойникам. Однако для того, чтобы подобная социальная организация стала возможной, крестьянской общине необходимо выработать механизм совместного принятия и исполнения решений, который не даст скатиться к анархии, открывающей дорогу «мобильному бандитизму». Учитывая слабость коммуникаций в аграрном обществе, надо понимать, что люди, принимающие решения, должны уместиться на центральной площади поселения.

Небольшому самоорганизующемуся сообществу, которое обязано защищать себя, это легче сделать в защищенной горами долине у морской бухты, чем на континентальной равнине. И шансы на устойчивость такой организации выше, когда в общине доля не занятых в сельском хозяйстве и обладающих полезными для военного дела навыками больше обычной для аграрного общества.

Если горные районы и великие степи создали базу для специфических форм организации общества, характерных для горцев и скотоводов-кочевников, то античный феномен неразрывно связан с морем. С теплым морем.

Морей много, но лишь в Средиземноморье возникла особая, оказавшая серьезное влияние на развитие человечества форма общественной организации – полисная демократия.

МОРЕ

Акватория Средиземного моря уникальна: изрезанная береговая линия, множество островов, удобные бухты и гавани, откуда можно совершать неблизкие плавания, не теряя из вида сушу[1], почти нет приливов и отливов. Мореходство на Средиземном море начинается уже в четвертом тысячелетии до нашей эры, когда появляются неолитические поселения на Крите и на Кипре. (Культ Афродиты возник, вероятно, у приморских обитателей, знакомых уже с мореплаванием.)

(Нонн Панополитанский)

…
…Первой прияла Киприду, врата открыв пред богиней
только родившейся в пене морской,
Древние зыби были цвета кровей уранийских ,что
Вместе с семенем Бога влагу оплодотворили,
пеною женородящей ставшую в моря пучине, повитухой природа стала…

На Афродите пояс явился расшитый, на чреслах лежащий богини, словно венок, обвивший владычицу сам собою!

И поплыла Богиня сквозь влагу к берегу тихому …Но не в Пафос, не в Библ, выходить не желала в Колиаде на сушу. Быстро она миновала, поспешая, и берег, где высился город Киферы…

…Дланями рассекала благородную воду, вдаль плыла Афродита, перси во гладь погружая. Воду спокойную бурно она вздымала стопами, лик подъяв над волною, выныривала на поверхность. И бурлила пучина, шумно вспененная ею…

К граду плыла Берое!

А что богиня на суше Кипра следы оставляла – то лгут и лгут киприоты!

Морской транспорт при технологиях аграрной эпохи много выгоднее и удобнее сухопутного. В античные времена стоимость перевозки груза через все Средиземное море с востока на запад была примерно такой же, как перевозка товара по хорошим римским дорогам на 75 миль. Благодаря низким транспортным расходам в Средиземноморье в торговый оборот были вовлечены значительные объемы товаров массового потребления[2], в отличие от сухопутных караванных путей, где в первую очередь шлаторговля предметами роскоши. Такая торговля мало влияла на жизнь подавляющей части крестьянского населения[3].

Рыболовство, дополняющее ресурсы продуктов питания, поставляемых земледелием и скотоводством, получает в Средиземноморье широкое распространение, способствует развитию мореходства[4].

СРЕДИЗЕМНОМОРСКАЯ ТРИАДА

Здесь довольно рано возникает знаменитая средиземноморская триада: производство зерна соседствует с возделыванием на больших площадях оливок и винограда[5]. Как показывают археологические раскопки, специализация возникает уже в крито-микенский период, хотя ее полное развитие приходится на более позднее время[6]. Урожаи оливок и винограда можно выращивать на склонах холмов, на террасированных склонах гор – земле, мало пригодной для зерновых культур. Замечено, что северная граница проникновения греческой колонизации в Средиземноморье и районы Черного моря совпадает с северной границей распространения оливкового дерева[7]. Разные требования к земле для разных культур (под пшеничные поля, оливковые рощи и виноградники) стимулируют межрегиональную специализацию и развитие торговли[8].

Однако расширение торговли не только благо. Ведь торговый корабль середины второго тысячелетия до н.э. ничем не отличается от пиратского[9]. Пиратство везде, особенно в Средиземноморье, идет рука об руку с торговлей[10].

ПИРАТЫ

Народам моря, в силу их малочисленности, труднее, чем степнякам, завоевывать крупные земледельческие государства. Трудно, опасно и дорого перевозить по морю необходимые для масштабных военных действий крупные контингенты пеших воинов и тем более конницы. К тому же центры аграрных цивилизаций умышленно отодвигались от побережья. Поэтому морские кочевники скорее использовали свою мобильность для набегов и грабежей, чем для для захвата других народов и их территорий. Другое дело – пиратство, морской разбой. Упоминания о нападениях пиратов как массовом явлении встречаются в самых ранних источниках по истории Средиземноморья.

В донесении египетскому фараону Рамзесу III, относящемуся к концу второго тысячелетия до н.э., сообщалось о существовании морских разбойников, которые на протяжении более чем ста лет наносили значительный вред мореплаванию египтян. В этом документе говорилось: «Обрати внимание на народы Севера, живущиена островах. Они неспокойны, они ищут подходы к портам»[11].

Характерная черта пиратства – децентрализация насилия. То, что не сумел отнять один, отнимет другой, следующий. Устойчивое сельское хозяйство при непрерывных пиратских набегах невозможно. Иллюстрация тому – Египет во времена нашествий «народов моря». Подвергавшиеся постоянным пиратским набегам оседлые народы платили морским кочевникам регулярную дань, чтобы предотвратить их нападения.

И все-таки, независимо от того, удавалось или нет пиратам обирать прибрежные аграрные государства, они все больше и больше склонялись к морской торговле, к увеличению ее доли в балансе с морским разбоем, ибо торговля и выгоднее, и безопаснее. Даже регулярно получая дань, разбойники охотно дополняли ее своими коммерческими доходами. Они начинали понимать, что торговля с соседними аграрными государствами не подрывает их ресурсы и, следовательно, они сохраняют «курицу, которая несет золотые яйца», сохраняют базу для потенциальных грабежей.

Централизованная аграрная империя слабо контролирует свои приморские территории[12].

Как тонко заметил Иосиф Бродский совсем по другому поводу:

«Если выпало в империи родиться,

Лучше жить в глухой провинции, у моря».

Когда государь и его армия не способны защитить жителей побережья, обеспечить им хотя бы минимальный уровень безопасности, последние вынуждены обеспечивать оборону своими силами. А гористый рельеф многих районов Средиземноморья[13]как нельзя лучше способствует организации оборонительных рубежей.

Как пишет Фукидид: «Города, основанные в последнее время, когда мореплавание сделалось более безопасным, а денежные средства возросли, строились на самом побережье, укреплялись стенами или занимали предпочтительно перешейки (ради торговых удобств и для защиты от враждебных соседей). Древние же города, как на островах, так и на материке, напротив, строились в некотором отдалении от моря для защиты от постоянных грабежей (ведь грабили не только друг друга, но и все прочее побережное население). Поэтому ониеще до сих пор находятся в глубине страны»[14].

Все эти факторы способствовали формированию общества, где роли крестьянина и воина не разделены, а слиты воедино[15]. Торговля и пиратство требовали скоординированных действий всей общины, навыков взаимодействия и взаимозаменяемости[16].

У героев Гомера пиратство – почтенное, благородное дело, само подозрение в неспособности заниматься которым оскорбительно[17].

Впрочем, совмещение в этих краях торговли с пиратством вовсе не греческое изобретение. До греков этими промыслами активно занимались финикийцы. Заимствование греками финикийского алфавитного письма[18] служит ярким примером культурного взаимодействия народов, которые в полном объеме использовали возможности средиземноморской триады[19]. В Финикии, как и в Греции, роль главы племени, именуемого термином «царь» или «князь» («басилей»), передавалась от отца к сыну. Но в политическом устройстве сохранялись черты, характерные для древней демократии. Князь должен был согласовывать свои действия с советом, в котором участвовали взрослые свободные мужчины. Войско являлось ополчением свободных мужчин. Слова «свободный» и «воин» отождествлялись[20].

Однако центры финикийской цивилизации располагались слишком близко от крупных аграрных империй Ближнего Востока. Возможно, поэтому ее эволюция, трансформация в цивилизацию античного типа (без административной стратификации и государства) была здесь заблокирована и не состоялась.

Опыт соседних централизованных империй, с их стратифицированным обществом, налоговым аппаратом, письменностью, с их специализирующимся на военном деле меньшинством не может не оказывать влияния на Средиземноморье.

КРИТ

Первая крупная средиземноморская держава, Крит с центром в Кноссе, – типичное аграрное государство со всеми его характерными чертами, но больше обычного вовлеченное в международную торговлю, концентрирующее свои оборонные усилия на борьбе с пиратством и развитии морского дела. Во времена его расцвета активность морских разбойников снижается (Критский мир обеспечивает расцвет торговли во всем средиземноморском регионе[21]). Не случайно Зевс родился и был вскормлен на Крите!

Для аграрных государств специализация на насилии незначительного меньшинства, отделение крестьянской работы от воинского дела – закономерный порядок, к которому подталкивает сама логика организации производственного процесса.

Для своеобразного мира Средиземноморья, с его мобильностью, децентрализацией насилия, необычно широким распространением торговли, такая организация общества оказывается тупиковой. Примерно за 14 столетий до нашей эры господству критского флота в Восточном Средиземноморье приходит конец. Конкретные механизмы крушения Критского и построенного по его образцу Микенского царств из-за ограниченности достоверных источников изучены слабо. Но из классической греческой литературы хорошо известно, что после их краха и волны миграции, вызванной этим (или наоборот – волны миграции и, как следствие, краха крито-микенской цивилизации) на берегах Эгейского моря укореняется своеобразный тип общественной организации. Для него характерны: ограниченная стратификация; объединение функций земледельца, воина, торговца и морского разбойника; отсутствие упорядоченной налоговой системы; организация общинной самообороны[22].

ПОЛИС

Уже в том виде, в котором греческие поселения возникают после «темных» веков, в ранний архаический период они являются полисами – городами-государствами. Характерными чертами полиса были контроль над прилегающей территорией и наличие укрепленной крепости (само слово «полис» первоначально означало «крепость»)[23].

Греческие полисы объединили людей, которые:

а) занимают территорию, имеющую своим центром город, в котором находятся органы власти, обычно концентрирующиеся вокруг укрепленной крепости (акрополя), б) свободны в решении принципиальных вопросов организации собственной жизни[24].

Поселения, как правило, небольшие. Полис, насчитывающий 5 тысяч жителей, считается в это время крупной общиной. В греческих поселениях существует стратификация, в том числе и определяемая организацией военного дела. Гомеровская Греция – период боевых колесниц.

Лучшие воины, владеющие этой военной техникой, составляют элиту полисов. Однако все доступные нам источники свидетельствуют: социальная дистанция, которая отделяет их от остальных членов общины, от пеших воинов, очень невелика – куда меньше той, что лежит между привилегированным меньшинством и крестьянской массой в традиционных аграрных государствах.

Гомер знает только одну форму человеческого общежития, которую он сам называет полисом[25]. Для Гомера «поле» вместе с его обитателями – это синоним почти первобытной дикости, крайней социальной разобщенности. Правильная, цивилизованная жизнь, в его понимании, возможна только в полисе[26]. В полисе суверенитет принадлежал народному собранию, т.е. общине полноправных граждан. Полис прежде всего коллектив граждан. В олигархических государствах важна роль совета, но и там народному собранию принадлежало окончательное решение при обсуждении самых основных проблем (таких, например, как война и мир)[27].

Эллины и викинги
И сегодня хорошо известны морские полукочевники, в хозяйственной деятельности которых значительную роль играет рыболовство, иногда сочетающееся с торговлей и морским разбоем[28]. Но очевидная параллель здесь – Скандинавия в VII–XI веках.

И в Греции гомеровского периода, и здесь население хорошо знакомо с производящим хозяйством, значительна роль скотоводства и ограничена роль земледелия, широко распространены мореходство и рыболовство[29].

Можно сравнивать и ландшафт: невысокие горы и изрезанное морское побережье, которые обеспечивают многочисленные места, удобные для пристани и защиты. В обычае морская торговля и разбой[30]. Климат, правда, совсем иной, северный климат. И гораздо более трудные условия выживания, особенно зимовки.

Обращает на себя внимание сходство социальной структуры: отсутствие упорядоченного налогообложения и государственного аппарата, дары как способ обеспечения протогосударственных функций[31], значительная роль народного собрания (способных носить оружие воинов) в решении вопросов организации жизни общества (войны и мира, выбора предводителей, суда)[32].

В мире викингов, как и в античной Греции, преобладающим сословием было сообщество свободных крестьян-воинов[33].

Снорри Стурлуссон, самый прославленный исландец, автор эпоса «Круг Земной», пишет в ХIII веке:

Швеция – лесная страна, и лесные дебри в ней настолько обширны, что их не проехать и за много дней. Энунд Конунг затратил много труда и средств на то, чтобы расчистить леса и заселить росчисти. Он велел также проложить дороги через лесные дебри; тогда среди лесов стало много безлесных земель, и на них стали селиться. Так страна заселялась, ибо народу, который мог селиться, было достаточно» (Снорри Стурлусон. Круг Земной. М.: Наука, 1980.С. 29).

При сходстве многих элементов организации хозяйственной жизни, социальной структуры греков гомеровского и архаического периодов и норманнских народов Северной Европы VII–X веков различия мирового контекста того времени, когда они появляются на исторической авансцене, оказывают определяющее влияние на траектории их последующей социальной эволюции.

В мире IX–VII веков до н.э. в районах, близких к местам расселения греков, доминируют крупные аграрные централизованные государства. Специфика формы расселения, хозяйственной деятельности затрудняет грекам копирование моделей организации общества, подталкивает к социальным инновациям.

Греческий полис возникает как отрицание того, что сами греки называют «восточным деспотизмом».

Норманны вступают в процесс активного взаимодействия с другими регионами Европы в то время, когда здесь укореняются традиции децентрализованной феодальной организации.

Сами набеги норманнов, требовавшие децентрализованной, автономной организации защиты, стали важным фактором такой эволюции. Конечно, одной из главных причин, обусловивших более быструю (по сравнению с Грецией) эрозию традиционной военной демократии, характерной для сообществ морских полукочевников Скандинавии, стало радикальное отличие доминирующей военной техники этого периода по отношению к периоду фаланги.

В ХI–ХII веках в скандинавских государствах происходит переход от народного ополчения свободных крестьян-воинов к использованию тяжеловооруженной рыцарской конницы[34]. Отсюда эволюция социально-политической организации норманнов по характерному для Западной Европы пути феодализации, замены народного ополчения рыцарской конницей, превращение существовавшего ранее обычая, вайциллы – поставок припасов для пиров с участием короля, в регулярное налогообложение.[35] Традиции более раннего периода оказывают влияние на специфику формирующихся феодальных институтов. В Скандинавии нигде не было распространено крепостничество (хотя рабы были), большинство населения по-прежнему составляли крестьяне-землевладельцы, не существовало характерного для большей части континентальной Европы запрета крестьянам хранить и носить оружие.

Эволюция античных институтов показывает: существовал отнюдь не единственный путь от примитивных социальных структур раннего неолита к трансформации даров в налоги, к разделению на сельское хозяйство как занятие основной массы населения и на специализацию в государственном управлении, в насилии. Но в особых условиях оказывается возможным альтернативный путь – отказ от системы даров, восприятие налогов как признака рабства, формирование общества крестьян-воинов, стабилизация полисной демократии.

Античный путь эволюции позволяет сочетать преимущества кочевых народов, где каждый мужчина – воин, с благами цивилизованного оседлого государства: большими экономическими ресурсами, развитой культурой, высоким уровнем организации, в том числе и военного дела. Греческая фаланга и римские легионы – лучшие для своего времени, по крайней мере в Средиземноморье, военные структуры.

Жители полиса в своем большинстве занимаются сельским хозяйством. Это характерно даже для Афин, одного из самых урбанизированных центров античности, где город – лишь центр полиса, в котором возможно организовать защиту от врага.

В античном мире торговые отношения, порожденные разделением труда внутри средиземноморской триады, необычайно глубоко для аграрного мира проникают в жизнь массы крестьянского населения. Отсюда роль городов как важнейших торговых центров и одновременно центров политической, культурной и духовной самоорганизации.

В аграрных цивилизациях города – аномалия, отклонение в организации общественной жизни. Это место дислокации правящей элиты, центр опутывающей государство налоговой паутины. Для крестьян город – нечто враждебное. В спаянном торговлей античном мире город, напротив, органичная и неотъемлемая часть крестьянского общества.

Необычно высокий, непревзойденный вплоть до XVII–XVIII веков нашей эры уровень урбанизации античного мира – общеизвестный факт, равно как и существенно меньшая, чем в классических аграрных обществах (хотя и доминирующая), в экономической жизни роль сельского хозяйства[36]. В античном мире выше значение торговли, грамотнее население. Алфавитный способ письма, позаимствованный у финикийцев, стал предпосылкой широкого распространения грамотности.

Важнейшее социальное разграничение в аграрном обществе –деление на полноправных граждан, в чью обязанность входит лишь служба, в первую очередь военная, и неполноправных, платящих прямые налоги государству или подати господину. В греческих общинах архаического периода твердо закрепляется иной принцип. Члены общины, они же воины, совместно участвуют в боевых действиях и не платят прямых налогов[37].

Для греческого мира вообще характерно отождествлять прямые налоги с рабством[38]. Ввести их всегда стремились тираны, которым нужны были средства на наемную стражу, постройку флота, на раздачу денег плебсу для поддержания собственной популярности. Размышления о связи налогов и тирании мы находим и у Аристотеля[39].

Индоарии, в том числе и греки, прежде чем осесть на землю, по-видимому, как мы уже говорили выше, обладали многовековым опытом жизни кочевников-скотоводов. Об этом свидетельствует хотя бы тот факт, что во многих европейских языках слова для обозначения лошади значительно более схожи, чем лексика, связанная с оседлым земледелием. Трудно сказать, насколько характерные для кочевников представления о том, что свободные люди не платят прямые налоги, повлияли на формирование греческих традиций, однако не только греки, но и многие другие индоевропейские народы тесно связывали налоговое бремя с рабством. Когда на закате Рима готов расселяли на территории империи, римляне вынуждены были освобождать варваров от налогов, поскольку те не допускали отношения к себе как к рабам.

Греки сумели так организовать военное дело, что крестьяне могли эффективно противостоять воинам-профессионалам аграрных империй[40]. Геродот, как известно, в несколько раз преувеличил численность персидского войска, с которым греки столкнулись во время похода Ксеркса. Но это типичный для военной истории случай, когда при сравнительной оценке крестьянского ополчения и профессиональной армии качество переведено в количество[41]. Каким бы ни было численное соотношение греков-ополченцев и профессионалов персов, результат известен: организованные крестьяне отбросили полчища Ксеркса. Организация военного дела у оседлых греков оказалась не менее эффективной, чем у горцев или степных кочевников.

Развитие военного дела оказывало непосредственное влияние на формы полисной демократии. Массовое применение оружия из железа, закат эпохи колесниц, появление тяжеловооруженной фаланги гоплитов[42] – все это расширяет участие воинов в делах полиса, ведет к ослаблению аристократии[43].

Программа строительства флота, требующая привлечения к морской службе малообеспеченных граждан, создает предпосылки для всеобщего избирательного права, которое распространяется, разумеется, лишь на свободных граждан – мужчин.

Финансовое благополучие классического античного города Афин зиждется на сборах за экспорт и импорт через порт Пирейи доходах от рудников. Во время войн как временная и чрезвычайная мера вводятся прямые сборы с граждан[44]. Часть государственных функций выполняется не за деньги и не в виде обязательной трудовой повинности, а в качестве почетной обязанности – литургии.

Отсутствие прямых подушевых и поземельных налогов не только отличает античный мир от аграрных государств,но создает предпосылку для принципиально иной эволюции отношений собственности, в первую очередь важнейшего в аграрную эпоху вида собственности – земельной. Собственность крестьянина в аграрных государствах обременена обязательствами. В ней переплетаются права обрабатывать землю и кормиться с нее и обязанности содержать господствующую элиту. Если нет прямых налогов и других изъятий у крестьян, более того, они несовместимы с традициями, то формируются простые и понятные земельные отношения. Земля принадлежит тому, кто пользуется ее плодами; он может распоряжаться ею по своему усмотрению: закладывать, продавать, обменивать. Это послужило базой для специфической модели нераздельной, не обремененной обязательствами, свободно обращающейся на рынке частной собственности. А в античном мире – породило острейшие проблемы, связанные с распределением земли[45].

В аграрных государствах нередки случаи, когда крестьян насильственно прикрепляли к земле, чтобы они гарантированно выполняли свои обязанности перед государством или правящей элитой. Если земля не обременена обязательствами, втянута в рыночный оборот, от обеспеченности ею зависит благосостояние крестьянской семьи, возможность для землевладельца выполнять обязанности полноправного гражданина, в первую очередь воинские обязанности. Естественно, борьба за распределение земли не может не обостриться. И она становится важнейшей частью античной истории. Античная традиция устойчиво связывает все попытки земельного передела с угрозой тирании[46].

Концентрация земельной собственности при характерных для того времени представлениях об унизительности наемного труда, его несовместимости со статусом полноправного члена общины крестьянина-воина подталкивала к различным социальным выплатам и раздачам. Это становилось немалым бременем для античных городов. В Афинах на деньги от взносов и пошлин содержались свыше 20 тысяч человек, в том числе более 6 тысяч судей[47].

В традиционных аграрных обществах возникновение административной лестницы – иерархии ролей в исполнении государственных функций, перераспределение ресурсов, формирование налоговой системы, разделение общества на тех, кто платит налоги, и тех, кто их не платит, – важнейшие элементы социальной дифференциации. Параллельно идет процесс имущественной дифференциации, который переплетается с распределением статусов в системе государственной власти, но значение его второстепенно.

В условиях античного общества, где государственная иерархия не выражена, но велика роль торговли, важнейшей линией общественного расслоения становится имущественная дифференциация, в первую очередь определяемая собственностью на землю[48].

Развитие рынка, широкое вовлечение античного общества в торговлю позволяет гражданам дополнить свои скромные доходы от сельского хозяйства тем, что приносит разделение труда. Но чем больше развивается торговля, тем неравномернее распределяются полученные от торговли богатства. Чем больше концентрируется земельная собственность, чем меньше крестьян-воинов остается в общине, тем она слабее. Это одна из стержневых проблем в политической истории и античной Греции, и республиканского Рима.

Со становлением полиса связано укоренение представлений о правах человека (разумеется, как правах равноправных членов общины), о свободе[49], демократии, частной собственности. В полисе граждане и были государством[50].

Античный период – период необычайного расцвета культуры и экономики в истории аграрных обществ. Лишь к XII–XIII векам н.э. Западная Европа по душевому валовому внутреннему продукту достигает уровня античности[51].

Сами военные успехи греков в противостоянии с расположенной вблизи их территории могучей империей укоренили в средиземноморском мире убеждение в превосходстве демократических режимов, где властвует закон, должностные лица избираются, а народные собрания созываются регулярно[52].

РИМ

Римское общество по сравнению с классическим греческим полисом возникает в иных условиях. В истории раннего Рима нет широкой торговли и пиратства, которые дополняют сельскохозяйственную деятельность; римляне считают своих предков крестьянами. Это – типичное крестьянское сообщество, находящееся на ранней стадии стратификации: в римских источниках мы находим упоминания о сенаторах, которые сами обрабатывают свои поля. Когда зарождалась римская государственность, этруски, латины, лигуры составляли тесно связанный мир центральной Италии VI–VII веков. Все они находились под сильным влиянием контактов с греческим миром[53]. Пути институциональной эволюции городов-государств здесь были сходными, и Рим отнюдь не был исключением[54]. В конце VII и VI веках до н.э. сообщество латинян проходит через два взаимосвязанных процесса – урбанизацию и создание государства. Результатом этих процессов было возникновение города-государства[55]. В период подъема, когда Рим доминировал на Средиземноморье, он представлял собой не традиционную аграрную деспотию, а самоуправляющийся полис. Это оказало определяющее влияние на дальнейшую эволюцию всех римских институтов. Здесь закрепляются важнейшие принципы организации античного мира – полис как сообщество крестьян-воинов, которые не платят прямых налогов, несут военную службу, участвуют в решении общественных проблем и судопроизводстве[56].

Своеобразная, порожденная особыми условиями Средиземноморья античная модель эволюции несла в себе элементы неустойчивости, предпосылки внутреннего кризиса. При низком технологическом уровне трудно веками сохранять ролевую функцию гражданина – крестьянина, воина и равноправного члена сообщества в одном лице. Это приводит к необычайно широкому для аграрных обществ распространению рабского труда.

Даже в Афинах – одном из ключевых центров античного мира – численность рабов современные исследователи оценивают примерно в треть населения[57], в то время как крестьяне аграрных империй численно превосходили привилегированную элиту примерно в десять раз. Но распространение рабства, особенно использование рабского труда в сельском хозяйстве, формирует своеобразную античную идеологию: работа на другого человека, на хозяина – утрата свободы.

Вот почему миру античности присуща черта, тесно связанная с самой природой его институтов, – жесткое различие между рабом и свободным человеком.

В традиционных аграрных монархиях эти социальные статусы зачастую сближаются. Зависимый, обязанный платить подати крестьянин, как правило, принадлежит к той же этнической группе, что и его господин, даже сам владыка. Элита тоже не свободна, а обязана служить своему монарху. Высших чиновников часто называют рабами царя.

В полисной демократии, в обществе свободных крестьян-воинов раб обычно принадлежит к иной этнической группе, и это отделяет его от граждан. На раба не распространяются права и свободы. Это привилегия членов общины или, в более широком смысле, соплеменников, не варваров. Аристотель пишет: «Варвар и раб по природе своей понятия тождественные»[58]. В системе отношений традиционного аграрного общества продажа крестьянина допустима, но, как правило, вместе с землей, с которой связаны его обязанности по отношению к господину или к государству. Специфика античного рабства – массовая продажа рабов без земли.

До сих пор спорят, насколько распространение рабства задержало экономическое развитие и внедрение новых технологий. А.Смит считал очевидным сдерживающее влияние этого фактора на развитие античной экономики[59].

Впрочем, рабство было не единственным фактором, который расшатывал античную модель развития. Не меньшие проблемы связаны, как мы уже отмечали, с поддержанием слитности ролей «свободный крестьянин – воин – член общины». Соседство сильного противника всегда представляло угрозу для античных институтов. Типичный пример – история Сиракуз, где постоянное давление Коринфа приводит к формированию тирании в древнегреческом понимании этого термина, т.е. общества, разделенного на правящую элиту и крестьянское население.

Пока войны были короткими и солдаты могли возвращаться домой к началу сельскохозяйственного сезона, возможность эффективно выполнять роли крестьянина и воина сохранялась. Обычно гоплит нес с собой припасы, необходимые для пропитания в течение трех дней. Система хорошо организованного крестьянского ополчения была приспособлена для коротких битв, но не для длительной войны[60].

Но чем богаче становилась Греция, чем больше укреплялась ее военная мощь, тем длительнее и напряженней были войны, которые она вела. Уже войны V–IV веков до н.э. выявили внутренние противоречия ограниченности размеров поселения, совместимых с демократическим устройством, и армии, необходимой для эффективных военных действий. Они ведутся уже не отдельными городами-государствами, а их коалициями. Это очевидное противоречие с базовыми принципами функционирования независимого города-государства[61]. Со времен Пелопоннесской войны возникает потребность в профессиональной армии[62].

Но солдатам-профессионалам надо платить. В аграрных государствах на постоянную армию уходит не меньше половины государственных доходов – средств, взимаемых с крестьян. Как совместить содержание профессионального войска с античным принципом обходиться без прямых налогов – труднейшая проблема в греческой истории. Афины пытаются решить ее, перекладывая все больше платежей на своих союзников[63]. Те рассматривают это как дань, как попытку лишить их свободы[64].

Дельфийская лига, сформировавшаяся первоначально как союз городов-государств, добровольно объединившихся для совместных оборонительных и наступательных действий, в котором независимость его членов рассматривалась как очевидный, общепризнанный факт, со временем превращается в протоимперию[65].

Среди союзников вспыхивают восстания, что в конце концов и привело к поражению Афин в Пелопоннесской войне. В попытках Афин установить свою гегемонию в Греции явно видны те же тенденции, которые впоследствии были успешно реализованы Римом в его борьбе за доминирование в Италии. Различие состоит лишь в том, что Афинам попытка создать империю не удалась[66].

Численность армии, которую можно мобилизовать в городе-государстве, ограничена его размерами. Сама природа полиса предполагает прямую демократию, совместное участие граждан в принятии решений. Платон в «Законах» утверждает, что идеальный полис должен включать 5040 полноправных граждан[67]. Аристотель считал, что полис с населением больше 100 тысяч человек – это уже не полис. В«Политике» он пишет о том, что население и территория полиса должны быть легко обозримы[68].

Спарта была крупнейшим по территории греческим полисом с площадью 8 тысяч 300 кв. км. Площадь Афин составляла 2 тысячи 800 кв. км. Большинство других полисов занимало площадь от 80 кв. км до 1 тысячи 300 кв. км. Афины были необычно большим полисом[69]. В большинстве городов-государств численность свободных граждан–мужчин находилась в диапазоне 2–10 тысяч человек[70].

Долгое время превосходство в организации военного дела, которое давала грекам фаланга гоплитов, и отсутствие сильных соседей компенсировали численную слабость полисной армии. Но это не могло длиться бесконечно. Во времена больших флотов и армий, которые содержались за счет дани или грабежа, суверенитет малых городов-государств становится невозможным.

Результат общеизвестен: формирование – сначала Македонией[71], затем Римом – крупных централизованных государств, унаследовавших античные традиции организации общества, в том числе представление о правах и свободах граждан.

Общины в греческих, римских, италийских городах сохраняются в качестве элемента местного самоуправления[72]. И во времена эллинизма подавляющее большинство греческих городов расположено на побережье, тесно связано с торговлей.

В самосознании римлян одним из преимуществ их государства является широкое распространение городов, городского стиля жизни[73]. Но над городами уже стоит мощное государство, которое относится к своим подданным, к населению завоеванных иноэтнических территорий так же, как традиционное аграрное государство к крестьянскому большинству.

И македонцы в эллинских государствах Ближнего Востока, и пришедшие им на смену римляне сохраняют неизменной ту систему налоговой администрации, которая существовала на протяжении веков в аграрных цивилизациях до их завоевания. Греческие и римские колонии получают права самоуправления и налоговые иммунитеты, а основная масса крестьянского населения – лишь новых вооруженных правителей.

Если сравнивать с другими завоеваниями аграрной эпохи, кажется, не произошло ничего нового. Сменилась присваивающая прибавочный продукт элита. Жизнь подавляющей части населения не изменилась. Но отличие есть, и оно – в ином культурном уровне новой элиты. И все-таки влияние античности на последующее развитие завоеванных ближневосточных народов и их культуру оказалось ограниченным. Тому способствовали глубокие различия античных установлений с их свободами и правами, с одной стороны, и всего предшествующего опыта ближневосточных государств – с другой.

В те времена мир на Ближнем Востоке был четко разделен на две части, рядом существовали римские и эллинские города – с широкими правами самоуправления, свободами, античным стилем жизни, и деревня, все установления в которой, в том числе и налоговые, унаследованы от Персидской империи.

При всем блеске цивилизации греческих общин-полисов источники ее внутренней нестабильности очевидны.

Образование империй с мощными армиями не снимает фундаментального противоречия античности: трудности, а порой и невозможности совмещать функции крестьянина и воина в течение длительного времени. Хорошо организованное ополчение крестьян-воинов, освоив лучшие технологические достижения своего времени, могло вести успешные завоевательные войны и даже создать империю. Но чтобы ее сохранить, требуется постоянная армия, необходимые для ее содержания финансовые ресурсы, а значит, неизбежно налогообложение всего крестьянского населения.

Уже при Гае Марии, когда формальный призыв на воинскую службу еще сохранялся, римская армия становится все в большей степени профессиональной[74]. К эпохе Августа средний срок службы достигает 20 лет[75]. Быстрый рост империи сделал невозможным сохранение традиционных демократических институтов, базой которых было народное собрание города-государства.

Давно было отмечено, что народное собрание может работать эффективно, если те, кто имеет право голоса, могут принимать в нем участие, проводя не более двух ночей внедома. В Афинах это еще было возможно, в миллионном Риме, очевидно, нет. Тем не менее, длительная традиция позволила поддерживать демократические институты до середины I века до н.э. – времени, когда Рим превратился в огромную многонаселенную империю[76].

И после пика сразу начинается спад.

Крестьянская армия была эффективна в условиях коротких походов; она непригодна для поддержания безопасности огромной империи.

Формирование принципата, при котором власть оказывается у того, кого поддерживают или хотя бы терпят легионы, закат прежних демократических институтов, уже не отвечающих новым реалиям, – таковы неизбежные последствия перехода к профессиональной армии. Подрывается важнейший принцип античного общества, порождение ранней военной демократии, унаследованной от охотников и кочевников-скотоводов: свобода предполагает исполнение воинской обязанности.

Доходы государства

В республиканском Риме, как и в греческих полисах, важнейший источник поступающих в казну доходов – взимаемые в портах импортные и экспортные пошлины. С распространением римских завоеваний их дополняет дань от населения покоренных провинций. При Августе Рим формирует упорядоченную систему налогообложения своих подданных, но римские граждане от прямых налогов по-прежнему освобождены[77].

С переходом к наемной армии военные расходы растут. Как и в других аграрных государствах, в позднереспубликанском и имперском Риме военные расходы всегда превышают половину бюджета[78].

Череда успешных завоевательных войн на долгое время (но не навсегда) снимает для римлян фундаментальную проблему, порожденную переходом к постоянной наемной армии, – необходимость средств для ее финансирования.

РЕНТАБЕЛЬНЫЕ И НЕРЕНТАБЕЛЬНЫЕ ВОЙНЫ

В аграрную эпоху войны еще нетрудно разделить на рентабельные и нерентабельные. Нерентабельные – это те, где затраты на ведение боевых действий больше военных трофеев, дани и других выгод, которые приносит победа над неприятелем.

Очевидно, что успешные войны с богатыми земледельческими государствами потенциально рентабельны, а войны с варварами, кочевниками и горцами – нерентабельны. Отнять у них можно немного, но из-за их мобильности даже охрана собственных территорий от их набегов требует больших затрат. К I веку н.э. Рим практически исчерпал потенциал рентабельных войн.

Оборона империи становится очень дорогостоящим занятием, а войны приносят все меньше трофеев, на которые можно содержать армию.

Численность римской армии, составлявшая в конце правления Августа примерно 300 тысяч человек, к концу правления Севера достигает 400 тысяч человек[79]. В IV веке она уже 500–600 тысяч человек[80]. Всеобщую обязанность служить уже нельзя было навязать силой.

С 440 года н.э. укрытие рекрутов наказывалось смертной казнью. Такая же судьба ожидала тех, кто укрывал дезертиров... Показателем озабоченности государства проблемой дезертирства было введение законов о заклеймении новых солдат: на их кожу наносили клеймо, как на рабов[81].

Здесь еще раз сказывается противоречие аграрного общества. Богатство аграрной империи притягивает воинственных варваров. Они легко перенимают оружейную технологию и военную организацию. Они бедны, но воинственны. Империя может сдерживать их давление, но расплачивается за это дорогой ценой – усилением налогового бремени. Для большей части населения это означает невозможность дальнейшей сельскохозяйственной деятельности. Крестьяне бегут с земли, уходят под покровительство влиятельных людей, способных защитить их от сборщиков налогов.

С II–III веков н.э. население западных регионов Римской империи начинает сокращаться[82]. Переход к постоянной армии лишил свободных граждан их демократического права – участвовать в решении принципиальных вопросов общественной жизни. Теперь рушится и другой столп античности – освобождение гражданина от прямых налогов. А это уже признак рабства[83].

Со времени войн Марка Аврелия, предпринятых для отражения нападений варваров на Дунае, финансовое напряжение империи постоянно возрастает[84]. Его стараются уменьшить, прибегая к распродаже государственного имущества, порче монеты, повышению налогов. Еще один способ, с помощью которого императоры пытаются финансировать возросшие военные расходы, – это массовые конфискации[85]. И все равно средств для армии, способной надежно защитить империю, на богатства которой претендуют менее развитые народы, катастрофически не хватает. Выход маячит только один – отменить традиционные налоговые привилегии для населения, имеющего статус римских граждан[86].

Что и происходит в III веке н.э.: с 212 года все свободное население империи получает статус граждан Рима, потеряв заодно привилегии по уплате душевого налога[87]. При Диоклетиане налоги выходят на предел, выше которого устойчивое функционирование аграрного государства невозможно. Начинается классический финансовый кризис, связанный с избыточным обложением и эрозией доходной базы бюджета.

К IV веку в Риме уже мало что остается от традиционных античных институтов, а жалобы на тяготы налогового бремени приобретают всеобщий характер[88]. Повсеместно вводятся характерные для традиционных восточных деспотий подушная и поземельная подати, механизм круговой поруки. Все это распространяется и на города, прежде пользовавшиеся правом самоуправления и налоговым иммунитетом[89].

Бюрократические порядки и ритуалы

С этого времени очевиден закат городов, деурбанизация империи. При Диоклетиане она ближе к традициям аграрных деспотий[90].

К этому времени в Римской империи закрепляется новая форма отношений между собственниками земли и земледельцами – колонат. Изначально колон – это любой человек, занимающийся сельским хозяйством. Затем под этим словом подразумевают земельного арендатора. А к началу IV века колон – уже закрепленный на земле раб.

Законы Константина впервые в римской истории фиксируют эти отношения: закон 332 года прикрепляет крестьян к земле, а закон 364 года устанавливает наследственный характер закрепощения. Главный мотив нового законодательства – обеспечить сбор налогов. Со времен императора Севера ответственность за это начинают нести муниципальные магистраты[91]. В результате некогда почетные должности в местном самоуправлении становятся обременительными и опасными, поскольку связаны с ответственностью за сбор налогов и обеспечением круговой поруки.

К концу IV века события в Римской империи развиваются по уже известному сценарию: массовое бегство крестьян с земли, бандитизм, ослабление налоговой базы. Как обычно происходит в аграрных обществах, реакцией на чрезмерно высокие налоги и ослабление центральной власти становится уход земледельцев под покровительство тех, кто способен оградить их от произвола налогового сборщика. Попытки правительства остановить это оказываются малоэффективными.

Денег на содержание армии по-прежнему не хватает. Легионы все чаще комплектуются из варваров. Св. Амвросий свидетельствует: «Военная служба более не общественный долг, а повинность, избежать ее теперь – единственная забота»[92]. Массовым становится дезертирство. Как отмечает один из источников V века, тяжесть налогообложения в позднем Риме достигла такого предела, что местное население с радостью встречало варваров и боялось вновь оказаться под римской властью[93].

Общественный организм Западной Римской империи по своей природе утратил важнейшие черты античности, трансформировался в III–IV веках в аграрное государство с высокими налогами, взимаемыми с крестьянского населения правящей элитой. Оттого и рухнул в V веке.

Уцелевшая Восточная Римская империя на протяжении всей своей истории сохраняла те же черты аграрного государства и имела мало общего с той своеобразной средой свободных крестьян, солдат и воинов, вместе решающих общественные дела, которая проложила дорогу античному феномену.

Античная альтернатива традиционной аграрной империи резко расширила свободу и разнообразие исторического выбора, простор для общественной инициативы. Но всему этому не было места в основных структурах аграрного мира.

Главный кормилец Римской империи – египетский крестьянин – был обременен схожими податями и при персидском царе, и при эллинских правителях, и под властью Рима. То же относится к большей части сельского населения империи. Порожденные античностью разнообразие и свобода позволили бы создать новую, устойчивую базу развития, если бы обеспечили рост продуктивности сельского хозяйства, занятости в сферах, не связанных с производством продовольствия. Но для этого еще не было необходимых предпосылок, не было накоплено достаточно знаний и технологий.

Горькая правда состоит в том, что для стабильного функционирования аграрного общества тот уровень свободы и многообразия, который несла в себе античность, был лишним.

Чтобы появились предпосылки современного экономического роста, потребовались еще полтора тысячелетия постепенного развития.

ххх

Однако главным в античном наследии, которое досталось завоевавшим Западную Римскую империю германским племенам, была культурная традиция классической античности. Социально-экономический генотип греческих и римских представлений о возможности альтернативного государственного устройства, иных правовых отношений таил в себе почки будущего роста.

Именно это сказалось на дальнейшей эволюции западноевропейских государств, отклонило ее от траектории, характерной для устойчивых, но застойных аграрных государств, позволив человечеству выбраться из институциональной ловушки аграрной цивилизации.

xxx

КРАХ ИМПЕРИИ

Германцы, главная угроза Риму в последние века существования империи, еще не имели письменности и развитой государственности, но использовали выгоды от близости к цивилизованной аграрной империи. Первый надежный источник, повествующий о жизни германских племен, – записки Юлия Цезаря (из которых впрочем, не ясно, вполне перешли эти племена к тому времени к оседлой жизни или нет)[94]. Во всяком случае, полтора века спустя они, по свидетельству Тацита, явно ведут оседлое сельское хозяйство[95].

Римские рубежи и стоящие на них легионы самим своим существованием побуждают кочевые народы к переходу к оседлому земледелию. Оседлая жизнь и сельское хозяйство в качестве основного рода занятий привлекательны иявно способствуют росту населения. При этом германцы еще сохраняют унаследованные от предков-кочевников нормы поведения, прежде всего воинственность[96]. К тому же набеги на римские окраины сильно дополняют доходы германских племен от сельского хозяйства. Отсюда своеобразие властных структур у германцев. Помимо советов старейшин и народных собраний – органов, регулирующих мирную жизнь, – в систему власти входят военные предводители, которые собирают дружины для набегов на римские земли и ведут эти дружины за добычей[97].

К III–IV векам н.э. германцы уже давно включились в интенсивный культурный обмен с римлянами. Со времен Диоклетиана они составляют значительную часть римского войска. Римское вооружение, организация военных действий им хорошо знакомы. Так что завоевание германцами скорее не разрыв с прошлым, а лишь продолжение и развитие характерных для поздней Римской империи тенденций.

С III века н.э. большая часть знати западных земель предпочитает жить в хорошо укрепленных замках; только такая децентрализованная и рассредоточенная система защиты может компенсировать слабость имперской власти и ее неспособность защитить элиту и собственных чиновников. Постепенно происходит деурбанизация, сокращается торговля. Построенные римлянами дороги приходят в упадок и становятся опасными. В одних местах завоеватели жестко притесняют покоренное население, в других относятся к нему несколько мягче[98], но везде важнейшим результатом завоевания становится крах римской централизованной системы налогообложения. В некоторых регионах империи (в частности, в Италии) германцы пытаются ее сохранить, поэтому активно привлекают римлян к участию в управлении. Недаром король остготов Теодорих приближал к себе римскую знать, без участия которой собрать средства для финансирования остготской армии было невозможно. Однако все попытки сохранить римскую налоговую систему оканчиваются неудачей. После лангобардского завоевания она окончательно распадается. Но концасвета, ожидаемого многими, не происходит.

Государство больше не изнемогает, обеспечивая все более безнадежную борьбу по защите огромной империи. Упрощается военная структура, становится возможным переход от постоянной армии к ополчению, что сразу позволяет уменьшить государственные расходы и налоговое бремя. Все это просходит само собою, а не как результат чьей-то целенаправленной деятельности; просто цивилизационный уровень общества германцев не оставляет им возможности сохранять сложную, основанную на регулярных переписях систему налогообложения[99].

Результатом развала римской системы налогообложения стали долгосрочная финансовая и военная слабость европейских государств, которые сформировались на развалинах Рима.

Следствие слабости государственных финансов – тенденция к феодализации. Сюзерены раздают земли своим соратникам, потому что не могут их контролировать. Королевский домен как территория, которой монарх управляет непосредственно, сохраняется, но за пределами своего домена он уже не может облагать подданных земельным налогом. Закрепляется обычай, согласно которому «король живет за свой счет»; если ему понадобятся дополнительные средства, приходится договариваться с подданными о том, где их брать. При Каролингах базу государственных финансов составляли доходы от королевских поместий, таможенных пошлин, продажи соли, чеканки монеты, конфискации имений и военная добыча.

Еще одна причина ослабления западноевропейских государств во второй половине первого тысячелетия нашей эры – сам характер доминирующей угрозы, от которой необходимо было защищаться основной массе населения. Расположенная далеко от евразийских степей Западная Европа не подвергалась крупномасштабным завоеваниям кочевников. Леса Германии и Альпы защитили гальские земли.

Панонийская равнина слишком мала, чтобы принять для долгой кочевой жизни крупные скотоводческие племена. Поселившиеся на ней авары, затем венгры быстро переходят к оседлости[100]. Тем не менее, именно необходимость выплатить дань венграм заставила королевство лангобардов единственный раз в истории взимать прямой подушевой налог в Италии[101].

Доминирующая угроза для Европы VIII–XI веков – набеги населявших берега Скандинавского полуострова и территории современной Дании норманнов. По стилю жизни и уровню развития они похожи на греков гомеровского периода. У тех и других роль оседлого сельского хозяйства в экономике по стандартам аграрных сообществ ограничена. И те, и другие – типичные «народы моря»[102]. Набеги викингов, как правило, децентрализованы. Их цель – не завоевать и покорить аграрное население, а захватить добычу. Это вызывает в Западной Европе адекватный ответ: децентрализация защиты от норманнов, формирование феодальной структуры с рыцарским замком – убежищем для живущих поблизости крестьян[103].

Тяжеловооруженная рыцарская конница, получившая с VIII века н.э. широкое распространение в Европе, становится основой в организации военного дела. Для приобретения доспехов, оружия, крупных и выносливых лошадей, для содержания рыцарей и их оруженосцев требуются большие средства, что также подталкивает к формированию децентрализованной феодальной структуры, где воин-рыцарь и крестьяне связаны квазиконтрактными отношениями: происходит обмен продуктов земледелия на услуги защитников. В этих условиях особую ценность приобретает не земля вообще, а земля, близкая к замку. Что проку от земли, которую нельзя защитить.

В IX веке больше половины земель во Франции, 4/5 в Италии и Англии не обрабатывались, пустовали.

К этапу германского завоевания крестьяне Западной Римской империи утратили навыки самообороны и стали для новых господ-завоевателей естественным объектом эксплуатации. В период после расселения варварских племен на завоеванной ими территории свободный крестьянин, возделывающий участок земли или сторожащий стадо, как правило, не расставался с оружием. Оно по-прежнему было главнейшим признаком свободного происхождения и полноправия[104]. Но и сами германцы, осев на землю, быстро проходят характерную для оседлых крестьян эволюцию. Они разделяются на зависимое крестьянское большинство, не специализирующееся в военном деле, и господствующую элиту. Норманнские набеги, увеличивающие потребность в защите, лишь ускоряют эту тенденцию.

Расселившиеся на территории завоеванных римских провинций германцы первоначально получают статус свободных от налогов крестьян-воинов, в обязанность которых входит лишь военная служба[105]. В письме, которое король остготов Теодорих направил крестьянам Сицилии, он говорит о том, что смена меча на плуг бесчестит человека[106].

В некоторых европейских регионах – как правило, это прибрежные или горные территории: Норвегия, Тироль, Швейцария – свободное крестьянство сохраняется надолго. Но для аграрного мира это исключение. Двух веков было достаточно, чтобы в полной мере проявилась характерная для аграрных обществ неустойчивость сочетания двух функций – крестьянина и воина.

В Западной Европе крестьяне повсеместно переходят под покровительство феодалов, меняя свободу и землю на относительную безопасность. Те же англосаксы – осевшие на землю в VIII веке свободные крестьяне – под угрозой датских набегов в начале XI века в подавляющем большинстве превращаются в крестьян зависимых, включенных в систему отношений «лорд–слуга»[107]. К началу второго тысячелетия нашей эры такая трансформация земледельческого статуса находит отражение в идеологической формуле эпохи: «нет земли без господина».

Наступает период стабилизации. В XI–XIII веках после прекращения набегов венгров и викингов в Западной Европе растет численность населения, увеличивается душевой ВВП – примерно на 0,1% в год. Внедряются важные технологические инновации – тяжелый плуг, троеполье, ветряная и водяная мельницы. К XII–XIII векам Западная Европа достигает уровня душевого ВВП античности в период расцвета, но по организации жизни западноевропейское сельское население ближе к традиционным аграрным обществам. Серьезное влияние на развитие Европы того времени оказывают очевидные лидеры аграрного мира – Арабский Халифат и Китай. По отношению к ним европейские государства – это страны догоняющего развития, реципиенты инноваций.

ОТСТАЛАЯ ЕВРОПА

К началу второго тысячелетия нашей эры Западная Европа отставала по душевому ВВП от Китая примерно в два раза, по уровню урбанизации более чем втрое, по распространению грамотности в пять–семь раз. Это отставание отражалось на структуре внешней торговли. В это время Европа экспортирует рабов, серебро, меха, древесину, экспорт Востока – готовые изделия[108]. В целом же европейское развитие еще вполне вписывается в картину циклических изменений в устойчивом аграрном обществе, где дезорганизация и упадок сменяются периодами относительного покоя и роста благосостояния.

Европа все еще традиционный аграрный регион с уровнями грамотности, урбанизации, развития торговли, характерными на протяжении тысячелетий для всего Евразийского континента. Но в ее развитии наблюдаются специфические черты, связанные с античным наследием, с многовековой эпохой, когда в Средиземноморье существовали институты, радикально отличающиеся от аграрных. Первый из них – это церковь, самостоятельный, стоящий рядом с государством инструмент влияния на общество.

Германцы не сумели сохранить необходимые для мобилизации налогов развитые римские институты. Только католическая церковь объединяла возникшие на обломках Римской империи варварские государства. Она сохранила традиции развитой римской цивилизации, письменность, иерархическую структуру и систему получения доходов (десятина) – потому и уцелела. Многовековая борьба между светскими западноевропейскими монархами и церковью за права и привилегии, в том числе за право назначать епископов, за права собственности на монастырские и орденские земли и богатства, – важнейшая часть европейской истории. У каждой из сторон были победы и поражения. Но если отбросить детали, церкви (в распоряжении которой была высокоорганизованная и образованная бюрократия, обладавшая постоянными и значительными доходами) удалось отстоять свои позиции. И это серьезно сказалось на организации западноевропейского аграрного общества.

Количество прибавочного продукта в аграрных обществах всегда очень ограничено. Выжать из крестьянского населения дополнительные ресурсы трудно. Когда часть прибавочного продукта присваивает обеспечивающий крестьянину защиту рыцарь-феодал, а другую часть – церковь, государству остается совсем мало. Отделенность церкви от государства, наличие у нее собственных доходов (десятины) – одна из главных причин долгосрочной слабости европейских государств[109]. Десятину в Европе начинают собирать с V века. Первоначально выплаты были добровольными, но Вселенский (?) Собор 585 года сделал их обязательными.

В отличие от государства с его аппаратом насилия, у церкви, в общем, нет жестких механизмов для изъятия ресурсов у крестьян. Ее права подкреплены традициями, возможностью применять к прихожанам санкции при отправлении религиозных обрядов. Еще один, помимо десятины, важный источник доходов церкви – принесенное ей в дар или завещанное верующими имущество[110]. Отсюда заинтересованность католической церкви в сохранении и упрочении римских традиций полноценной, четко определенной частной собственности, которая не обременена налоговыми обязательствами перед государством. Церковь становится важнейшим институтом, позволившим утвердить в Западной Европе античные правовые нормы[111].

Германцы, покорившие римские провинции, не сразу оказались под влиянием римского права. В Италии, например, после лангобардского завоевания оно распространялось только на римское население. Сами лангобарды продолжали жить по своим обычаям и традициям. В целом, чем ближе к Риму находилась провинция, тем сильнее сказывалось влияние римских правовых норм. В Италии земельные владения новых феодальных сеньоров быстро становятся их частной собственностью, никак не связанной с феодальными обязанностями[112]. Во Франции этот же процесс растягивается надолго. Существенную роль в сохранении традиций римского права в итальянских городах-государствах сыграли носители античных правовых норм – нотариусы[113].

ххх

Еще один элемент античного наследия, который оказал важнейшее влияние на социально-экономическую эволюцию Западной Европы, – свободные города. Крах имперских институтов, хаос и насилие в Италии объективно подталкивают население к воспроизводству полисных традиций в самоорганизации и самообороне.

ВЕНЕЦИЯ

Именно это обстоятельство привело к образованию Венеции – первого из известных крупных городов-государств постантичного времени[114]. Беспорядки, связанные с нашествием лангобардов, побуждают рыбаков, ремесленников, добытчиков соли, торговцев создать сообщество, близкое к классической полисной демократии. Этому способствует их расселение на островах в Адриатическом море.

Венецианская элита всегда рассматривала себя в качестве естественной наследницы Рима (а позднее – и Константинополя). Провозглашая принадлежащие городам права и свободы, венецианцы прямо апеллировали к римскому праву, и прежде всего к праву каждого сообщества на самоуправление[115]. По схожей модели начинают формироваться общественные институты в Амальфи, Неаполе, Генуе, Флоренции и множестве других итальянских городов. Предпосылками для такой институциональной эволюции послужили и античное наследие, и высокий уровень урбанизации Италии периода поздней Республики и Империи.

СВОБОДНЫЕ ГОРОДА

Большая часть существовавших в начале второго тысячелетия итальянских городов отсчитывали свою историю от основания Рима[116]. Так что сами исторические традиции определяли необычно высокий для аграрного мира уровень урбанизации. В Италии лангобардская знать, как впоследствии и франкская, чаще селится в городе, чем в укрепленных замках[117]. В итальянских городах-государствах оживают почти забытые в период позднего Рима традиции полисной самоорганизации и совместной обороны от внешней угрозы, обычаи и нравы свободных горожан[118].

В Западной Европе было широко распространено традиционное правило: каждый, проживший в городе год и один день, становится свободным гражданином. Недаром говорили в то время – «городской воздух делает человека свободным»[119]. Возможность бегства в город была одним из факторов, подрывающих европейское крепостничество. «Гражданская свобода, – отмечает историк, – распространяется радиусами из больших промышленных и торговых центров; в частности, Средняя и Северная Италия, где раньше всего и все сильней забила ключом промышленная торговая жизнь, сделались в то же время первым очагом крестьянской эмансипации»[120].

В традициях Западной Европы связывать городской стиль жизни с особыми правами и свободами, которые предоставляются горожанам.

Резкое сокращение населения Европы, связанное с чередой эпидемий XIV века, радикально изменило соотношение между двумя важнейшими ресурсами аграрного общества – землей и рабочей силой. Труд стал дефицитным ресурсом. На этот вызов было два альтернативных ответа: либо конкуренция привилегированного сословия за крестьянские рабочие руки, переход к более привлекательным условиям аренды, отказ от личной зависимости. По этому пути при всех колебаниях, попытках знати повернуть развитие событий вспять движется Европа к западу от Эльбы.

К ВОСТОКУ ОТ ЭЛЬБЫ

К востоку от Эльбы развитие событий носит иной характер. Здесь консолидированное привилегированное сословие отвечает на сокращение численности зависимого крестьянского населения насильственным прикреплением его к земле, все более жестким закрепощением, переводом крепостных крестьян в статус, мало отличающийся от положения рабов античности.

Да и католическая церковь здесь представлена воинственными орденами, способными осуществлять массированное насилие.

Эти расходящиеся траектории впоследствии окажут фундаментальное влияние на социально-экономическое развитие стран, оказавшихся по разные стороны разделительной линии. Причины столь разного развития событий к западу и востоку от Эльбы невозможно объяснить одними этническими различиями[121].

Дискуссия о причинах различия положения крестьян к западу и востоку от Эльбы, начиная с XIV–XV веков, будет продолжаться бесконечно. Но многие исследователи, занимавшиеся этим вопросом, обращали внимание на наличие развитых, пользующихся широкой автономией или независимостью самоуправляющихся городов, куда можно было бежать от неугодного сеньора, как на важнейшую причину демонтажа крепостнических институтов в Западной Европе и на их отсутствие – как на фактор усиления крепостнического режима в Восточной Европе[122].

ВОЗДУХ ГОРОДА ДЕЛАЕТ СВОБОДНЫМ

Города-государства начала второго тысячелетия нашей эры восприняли переданный в наследство новой западноевропейской цивилизации социально-экономический генотип античности. Здесь все иначе, чем в еще доминирующем аграрном мире Западной Европы. Сам городской стиль жизни открывает немыслимые в деревне возможности для самоорганизации и взаимодействия горожан[123]. Городские стены, своего рода символ той эпохи, позволяют организовать коллективную защиту от разбойников, местного сеньора или агрессивного государя[124].

Ф.Бродель пишет: «Но всякий раз… существовали два "бегуна": государство и город. Государство обычно выигрывало, и тогда город оставался подчиненным его тяжелой руке». Но вот что удивительно: в первые столетия европейской урбанизации полнейшую победу одержали именно города, во всяком случае, так было в Италии, Фландрии, Германии. И то, что они приобрели долгий опыт совершенно самостоятельной, независимой от государства жизни, стало поистине историческим фактором[125].

При этом доля сельскохозяйственного труда в занятости городского населения по стандартам аграрной цивилизации была необычно низка[126]. Причина этого очевидна. Со времен античности отношение европейцев к труду, прежде всего к наемному ручному труду, кардинально изменилось. В античном обществе трудовая деятельность прочно ассоциировалась с рабством[127]. Христианство – религия низкостатусных групп населения – создавало основу для разрыва с античной традицией пренебрежения к физическому труду. Как сказано во втором послании Павла фессалоникийцам: «…если кто не хочет трудиться, тот и не ешь»[128].

Есть еще одна особенность западноевропейского города. Греческая фаланга, римский легион – оптимальные для своего времени боевые структуры, по крайней мере для удаленного от евразийской степи Средиземноморья. У полиса всегда был соблазн использовать свою военную организацию против соседей. В условиях западноевропейского Средневековья наилучшая боевая структура – тяжеловооруженная рыцарская конница. Но городам-государствам выставить ее сложно. Сами отношения между благородными всадниками и простолюдинами- пехотинцами ставят перед городским самоуправлением бесчисленные проблемы. Нередко выступления простолюдинов приводят к бегству рыцарей из городов. Тогда появляется потребность в дополнительных расходах на содержание наемников-кондотьеров. Этим и объясняется, говоря современным языком, оборонительный характер военных доктрин, которых придерживаются в большинстве случаев города-государства постантичного периода.

Зато к мирным занятиям, в том числе к ремеслу и торговле, здесь относятся с особым уважением. Потому-то они бурно развиваются, ведь основная часть городского населения – это ремесленники и торговцы.

В условиях аграрного общества экономика городов неизбежно ориентирована на рынок. Если западноевропейская деревня начала второго тысячелетия – это мир натурального хозяйства, где большая часть выращенных продуктов потребляется в семье, то городской мир уже шагнул в рыночное производство. Распространение городов-государств с их торговой специализацией и всеми реалиями Средиземноморья способствовало необычно широкому, по стандартам традиционных аграрных обществ, развитию в Европе торговли массовыми товарами: зерном, рыбой, шерстью, металлами, древесиной.

Это радикально меняет баланс стимулов к созданию и применению технологических инноваций. В традиционной деревне нововведений, которые позволяют повысить эффективность производства, нет, потому что они – неизбежный повод к повышению податей. Нововведения, если и появляются, распространяются крайне медленно. В европейском городе начала второго тысячелетия новые технологии, повышение качества продукции, снижение издержек, более эффективные формы торговли, применение новых торговых и финансовых инструментов быстро дают дополнительную прибыль. Более того, отказ от инноваций неизбежно приводит к потере позиций на рынке и возможности продолжать свое дело, а порой и к разорению. Торговый город в застойном аграрном мире становится очагом распространения всего нового[129].

Города-государства с характерной для них высокой ролью торговцев в управлении были важнейшим центром создания современного коммерческого права, правосудия, адекватного условиям развитой торговли. Лишь с середины XVIII века королевские суды Англии достигают уровня компетентности, позволяющего адекватно разбираться и выносить обоснованные приговоры по сложным вопросам коммерческой и финансовой деятельности[130].

Прогрессу торговых городов способствует новая структура налогов. Именно здесь зарождаются налоговые системы, с определенными изменениями пришедшие в мир современного экономического роста. Их формируют не специализирующиеся на насилии элиты аграрных обществ, а сами горожане, которые объединены в более или менее демократичные сообщества налогоплательщиков. Как правило, торговые города-государства получают подавляющую часть доходов от косвенных налогов, часто – от таможенных сборов. Прямые налоги распространены мало и, по античной традиции, обычно вводятся лишь в чрезвычайных обстоятельствах[131]. При этом в городах-государствах применительно к прямым налогам была широко распространена практика оценки налоговых обязательств самим налогоплательщиком.

Иногда налоговое бремя становилось тяжелым для горожан; известны случаи массового уклонения от уплаты налогов. Однако в городах, как правило, не было ни сборщиков прямых налогов, ни круговой поруки – того, что в аграрных обществах всегда ограничивало стимулы к эффективным инновациям.

Что еще выделяло европейские города-государства начала второго тысячелетия, так это необычно высокий по стандартам аграрных обществ уровень образования. Например, во Флоренции примерно половина взрослого мужского населения в XIV веке была грамотной. В итальянских городах учителей и учащихся нередко освобождали от военной службы, а в Модене каждый, кто учился в этом городе, получал его гражданство. К XIII веку многие города создали муниципальные школы с преподаванием на латыни, причем зарплату учителям платил муниципалитет[132].

Социальный опыт городов-государств Италии, их формирования и жизни получает широкое распространение в Европе, причем не только в Западной.

Город-государство начала второго тысячелетия близок к европейским стандартам начала XIX века[133]. В нем доминирует городское население, причем большая часть занята в сфере услуг, производство ориентировано на рынок, четко определены права собственности. Главная роль в управлении городами-государствами, как правило, принадлежала торговому сословию. Поэтому все установления и правовые нормы ориентированы на поддержку торговли, защиту собственности и выполнение контрактов[134]. Широко распространен наемный труд; налоговые обязательства четко определены – это в первую очередь косвенные налоги, действует демократия налогоплательщиков. Все это очень напоминает раннекапиталистическое общество, существовавшее в конце XVIII – начале XIX века в наиболее развитых странах Западной Европы – Англии и Голландии.

Не удивительно, что Маркс колебался, решая, к какому социальному строю относить западноевропейские города-государства. У него можно встретить пассажи, где они причисляются к капиталистическим обществам[135], что явно противоречит самой логике его основополагающей концепции о жесткой связи производительных сил и производственных отношений. Впоследствии Маркс отказывается от такого определения городов-государств[136]. Дискуссия об их социально-экономической природе продолжается на протяжении последних полутора веков.

Но если допустить возможность сосуществования принципиально разных институциональных структур на сходных уровнях технологического развития, которую подтверждают все реалии XX века, то в западноевропейских городах-государствах очевидны ростки нового способа общественной организации, получившего широкое распространение на рубеже XVIII и XIX веков[137].

Опыт городов-государств, в то время очевидных лидеров западноевропейского экономического развития, центров масштабной международной торговли, оказывает влияние на политику и институциональную эволюцию аграрных государств.

Однако сами города-государства живут, окруженные миром традиционной аграрной Европы.

На их развитие влияют европейское общество и его идейная эволюция. В начале второго тысячелетия доминируют представления об идеальном обществе как обществе стратифицированном, где знать и простонародье отделены друг от друга, а социальное неравноправие передается по наследству. В этом радикальное отличие от периода классической античности. С одной стороны, средневековая традиция предполагает четкую дистанцию между знатью (рыцарями) и простолюдинами, с другой – сама организация города-государства, аналога античного полиса, требует солидарности граждан, того, чтобы они осознавали себя членами сообщества, у которого общие интересы и которое решает вопросы собственной организации «всем миром». Такое противоречие порождает в городах-государствах череду внутренних смут и беспорядков, конфликт элиты и простонародья, который нередко представляют как противостояние рыцарей-всадников и пеших воинов.

Как и в истории античного полиса, ключевую роль в кризисе средневековых городов-государств играют не внутренние конфликты, а ограниченность военных ресурсов, которые способно мобилизовать сообщество горожан. В самом деле, численность населения даже самого крупного западноевропейского города-государства – Венеции, этой маленькой империи, не превышает полутора миллионов человек. В других городах жителей намного меньше.

Пока города-государства соседствовали со слабыми западноевропейскими государствами Раннего Средневековья, независимость можно было сохранить. Но с усилением соседей, с ростом численности их армий это становится невозможным.

ЕДИНОЕ ПОЛЕ ЕВРОПЫ

Долгое сосуществование многочисленных независимых, но объединяемых католической религией государств подталкивает к институциональной конкуренции, заимствованию друг у друга институтов, которые способствуют сохранению обороноспособности или, что то же самое, способности мобилизовать необходимые для армии финансовые ресурсы[138].

Несмотря на пестроту политической карты, Европа остается единым культурным полем, на котором на протяжении одного-двух поколений широкое распространение получают социально-экономические инновации, дающие военный эффект.

Подъем Европы можно объяснить уникальным сочетанием своеобразного античного наследия и длительного, если угодно – аномального, развития, нарушившего логику организации аграрных цивилизаций.

В Китае Миньского периода достаточно было одного решения императора, озабоченного мобилизацией ресурсов для борьбы со степью, чтобы прекратились морские экспедиции. В Европе, с ее множественностью центров принятия решений, такое было бы невозможно.

Слабость финансов западноевропейских городов-государств, связанная и с самостоятельностью католической церкви, и с прочно укоренившимся представлением, что свободные люди не платят налогов, а король должен жить за свой счет, – характерная черта раннего европейского Средневековья. Как правило, король – лишь первый среди рыцарей, которые, по традиции, обязаны отслужить сорок дней воинской службы в год, но не связаны никакими финансовыми обязательствами. Средства королю приносит его собственный домен. А тот постоянно сокращается, потому что обычай предписывает монарху раздавать земли за службу своим сподвижникам. Соответственно сокращаются и поступающие с домена доходы. Такая система социальной организации могла удовлетворительно функционировать, пока главной угрозой оставались набеги викингов, в Европе не было сильных и агрессивных государств, а тяжеловооруженная рыцарская конница оставалась самым эффективным инструментом насилия.

ГОНКА ВООРУЖЕНИЙ

Как это неизменно случалось в аграрном мире, новшества в организации военного дела и военной технологии становятся важнейшим стимулом к социальным инновациям. Появление на вооружении тяжелого лука и арбалета, позднее приход в Европу пороха, мушкета и артиллерии радикально изменяют требования к военной организации. Поражения рыцарской конницы Франции в Столетней войне демонстрируют европейским государствам необходимость серьезных перемен в военном деле. Переход к профессиональным контрактным армиям, которые укомплектованы наемниками и финансируются из бюджета центрального правительства, становится требованием времени. Но слабому, плохо обеспеченному финансами государству, где король живет за свой счет, выполнить это требование неимоверно сложно. К XI–XIV векам, когда необходимость создавать и содержать постоянные армии стала очевидной, традиция регулярных централизованных налогов римских времен в Западной Европе была полностью утрачена, а античное «свободный человек не платит налоги» не подвергалось сомнениям. Только те западноевропейские государства, которые сумели адаптировать свои институты к изменившимся условиям и инструментам в организации насилия, сохранили возможность выжить как самостоятельные державы.

ИСТОРИЯ НАЛОГОВ

В целом западноевропейская налоговая история ХI–ХIII веков – это восхождение от просто устроенного, имеющего скромные финансовые ресурсы феодального государства, где нет регулярных налогов, кроме обязательств перед феодальными сеньорами или королем, к государству с развитой налоговой системой, регулярными налогами, постоянной армией. Этот путь удалось пройти благодаря долгим переговорам с городами об объеме их финансовых обязательств, поскольку формирование государством налоговой системы невозможно без участия подданных, без их согласия принять налоговые обязательства и нести государственные расходы.

АНГЛИЯ И ФРАНЦИЯ – ДВА ПУТИ РАЗВИТИЯ

Национальные элиты в разных странах решали эту проблему разными способами. Ко времени норманнского завоевания постоянной армии в Англии не было, с норманнами воевало феодальное ополчение. В XII–ХIII веках резко возрастает потребность в средствах на финансирование армии. Их черпают из разных источников. С ХIII века рыцарскую службу можно заменить денежными платежами, иначе говоря, откупиться. Все большее распространение получают конфискации имущества. Но это не решает военно-финансовых проблем. Необходимо вводить прямые общегосударственные налоги, взимаемые по традиционной для аграрных обществ модели: подушная и поземельная подати. Сначала для этого приходится собирать представительные собрания налогоплательщиков и апеллировать к чрезвычайным обстоятельствам, как это было во Франции в период Столетней войны, затем прямые налоги входят в обычай, и установления западноевропейских государств в налоговой сфере все больше сближаются с традиционными для аграрных империй. Генеральные штаты во Франции уже не собираются, Кортесы в Испании передают короне права на сбор налогов. Французские короли, начиная с Карла VII, воспользовавшись вызванным Столетней войной хаосом и полученным в 1315 году от Генеральных Штатов временным разрешением, вводят чрезвычайные прямые налоги по собственному усмотрению, без разрешения парламента. К концу XV века прямой налог с непривилегированного крестьянского населения составлял 85% доходов французской казны. Описанная А.Смитом французская система налогообложения XVIII века, по сути, уже не отличалась от существовавших в аграрных государствах на протяжении тысячелетий налоговых порядков.

Однако эволюция финансовых систем в западноевропейских странах шла и по иному пути – основанном на опыте городов-государств. В XV веке государственные доходы Венеции, с ее специализацией на торговле, ремесленничестве и мануфактурном производстве, с ее демократией налогоплательщиков, равны доходам любого из западноевропейских аграрных государств либо превышают их[139]. Торговлю, ремесло, мануфактуру обложить налогами на основе стандартных процедур аграрного государства труднее, чем земледелие. Здесь принципиально важно сотрудничество потенциальных налогоплательщиков с государством.

Города-государства становятся образцами для подражания и для городов, входящих в состав аграрных империй, и для элит этих империй. Если городская община в состоянии организовать местное самоуправление и самооборону, выставить войско по приказу короля и к тому же бесперебойно выплачивать налоги в государственную казну, это дает королю основания заключить контракт, по которому корона гарантирует горожанам широкие права местного самоуправления в обмен на обязательные выплаты и, при необходимости, военную помощь[140].

Города настаивают, чтобы их вольности постоянно увеличивались, но ни в коем случае не сокращались, отбирают у сеньоров одно право за другим. Любек в течение 50 первых лет своего существования находился под властью шести разных сеньоров. При переходе к каждому новому сеньору он добивается права сохранения старых вольностей или, при благоприятном развитии событий, получал новые права[141].

С XIII века воинская служба рыцарей все чаще заменяется денежными платежами. Период бурного создания в Англии городов, пользующихся иммунитетом и привилегиями, приходится на XI–ХIIIвека и явно связан с нарастающими финансовыми проблемами английской короны. В Англии и Франции все больше самоуправляющихся городов, которые выкупили себе свободу ценой договора с государством. У этих городов нет политической независимости, они входят в аграрное государство, но играют в нем особую роль[142].

БРИТАНСКИЙ ПУТЬ

Права английских городов неразрывно связаны с налоговыми откупами, причем права временные постепенно становятся постоянными. В 1265 году их представителей впервые приглашают для участия в заседаниях парламента. После 1297 года они становятся постоянными участниками парламента[143].Городские жители выводятся из-под юрисдикции судов графств, все тяжбы, кроме исков короны, рассматриваются их собственными судами. Английские города по своей внутренней организации схожи с независимыми городами-государствами североитальянского образца.

Такая эволюция налоговой системы, с одной стороны, позволяет строить базу государственных доходов, в том числе доходов от ремесел, мануфактур и торговли, а с другой стороны, не уничтожает стимулы к повышению эффективности производства. Широкая вовлеченность горожан в торговлю и производство на рынок по-прежнему подталкивает и к использованию инноваций. Самоорганизация налогоплательщиков дает возможность отчислять часть растущих доходов от разделения труда и развития торговли на нужды государства. В Голландии и Англии самообложение налогоплательщиков быстро становится важным источником роста государственных доходов.

Становление налоговых привилегий, закрепление нормы, согласно которой у короля нет права вводить новые налоги без согласия представительного органа налогоплательщиков, в Англии происходит постепенно. Сначала власть осуждает старую практику произвольных налогов, короли обещают отказаться от нее[144].

«Магна Карта», или «Великая хартия вольностей» 1215 года, «Оксфордские статуты» 1258-го, статуты Марлборо 1266-го – все это этапы необычного для Западной Европы процесса. «Магна Карту» осудил как акт, противоречащий нормам и традициям, Римский папа[145].

«Магна Карта» сама по себе была еще феодальным документом, отражающим баланс сил между английскими королями и баронами, закрепляющими набор прав и привилегий последних. Но долгосрочные последствия ее подписания далеко выходили за рамки отношений, характерных для традиционного аграрного общества. Закрепление принципа, в соответствии с которым налоги не могут взиматься без собрания представительного органа (хотя его структура плохо прописана в Хартии), стало важнейшим шагом на пути формирования демократии налогоплательщиков.

Процесс перехода от общей декларации принципа к его фактическому воплощению в социально-экономическую и политическую практику оказался растянутым на века. Тем не менее, он оказал фундаментальное влияние на дальнейшую эволюцию социально-экономической жизни в Англии, а затем и в мире. Закрепление налоговых прав парламента, позволяющее королям опираться на сотрудничество с сообществом налогоплательщиков, пробивает себе дорогу[146].

ДЕМОКРАТИЯ НАЛОГОПЛАТЕЛЬЩИКОВ

Как мы помним, основополагающий принцип традиционного аграрного общества заключается в том, что правящая элита пытается изъять у основной массы крестьянского населения максимум возможного. Принцип античного полиса – свободные граждане не платят прямых налогов.

А в наиболее развитых государствах Западной Европы укореняется переданный им итальянскими городами-государствами новый принцип: свободный человек не платит налогов, в установлении которых не принимал участие он сам или его представители.

Связанная с порохом и огнестрельным оружием революция в военном деле изменила традиционную для аграрных обществ асимметрию экономической мощи и способности организовать насилие. На протяжении двух с половиной тысяч лет, которые отделяют тысячный год до нашей эры и тысяча пятисотый год нашей эры, финансовые ресурсы оседлых аграрных государств были недостаточны, чтобы надежно защитить их от угрозы со стороны кочевников.

КОШЕЛЕК СИЛЬНЕЕ МЕЧА

С середины второго тысячелетия технологические преимущества оседлых государств, которые располагают экономическими и финансовыми ресурсами, меняют баланс сил. Мощь экономики и финансов, способность содержать постоянную армию и оплачивать расходы на ее вооружение – важнейшие факторы успеха в вооруженном конфликте. С этого времени, ответив на вопрос, сколько государство способно мобилизовать финансовых ресурсов, нетрудно прогнозировать, способно оно выиграть войну и отстоять свою независимость или нет.

Испанская пехота XVI века была, по общему признанию, лучшей в Европе. Тем не менее, хроническое переобложение испанских крестьян, приводящее к эрозии налоговой базы и финансовому кризису – расходы на армию в несколько раз превышали доходы испанского бюджета, – сделало неизбежным поражением Испании в борьбе за гегемонию в Европе. В это время становится ясно, что именно финансовые возможности – ключевая предпосылка военных побед.

ГОЛЛАНДСКИЙ ФЕНОМЕН

По своей природе и истории Голландия – страна городов-государств[147]. По сути, это их союз, подобный Ганзейскому, но, в отличие от последнего, территориально интегрированный. В 1477 году после гибели Карла Смелого Бургундского в битве при Нэнси они добились согласия бургундских правителей на предоставление им Великих Привилегий – права Генеральным Штатам Бургундских Нидерландов сбираться по своей инициативе и самостоятельно решать вопросы, связанные с налогообложением[148].

Победа конфедерации городов-государств со всеми характерными для них институтами над крупнейшей европейской державой – Испанией стала свидетельством преимуществ налогообложения, основанного на принципах демократии налогоплательщиков[149].

На отвоеванных у моря голландских землях были крайне мало, по европейским стандартам, распространены земельная собственность аристократии. Подавляющая часть земли находилась в четко определенной, зафиксированной кадастрами крестьянской собственности. Тот факт, что Голландия контролировала морское побережье и устья крупных рек, объективно подталкивало ее к необычно широкому для аграрного общества участию в торговле. Голландское общество XVII века производило глубокое впечатление на посещавших Нидерланды европейцев. Наблюдатели были поражены количеством нововведений, которые они видели в Голландии практически в каждом виде деятельности, восхищались развитием голландского мореплавания и торговли, техническим уровнем промышленности, развитием финансов, красотой, упорядоченностью и чистотой городов, степенью религиозной и интеллектуальности терпимости, качеством больниц и приютов[150].

Завоевавшие независимость от испанской короны голландские города категорически отвергли идею о том, что на смену испанскому владыке может прийти отечественный правитель. Пьер де ля Курт и Джон де Витт в своем известном трактате писали: «У нас есть причина постоянно молиться за то, чтобы Господь избавил Голландию от ужаса монархии»[151]. Декларация Генеральных Штатов от 26 июля 1581 года – один из самых ярких манифестов, закрепляющих права и свободы населения союза городов от произвола королей.

Опыт политической организации голландских институтов, обеспечивающих гарантии прав собственности и личности, оказал серьезное влияние на политическое развитие Англии, первого в Европе крупного государства с доминирующей ролью парламента, не бывшего союзом городов-государств.

Т.Гоббс, анализируя причины гражданской войны в Англии, писал: «Лондон и другие торговые города восхищались процветанием Нидерландов, которого они достигли после свержения своего монарха, короля Испании, они были убеждены, что похожие изменения в системе правления позволят и им добиться такого же процветания»[152]. Ширится убежденность в том, что представительный орган в той или другой форме должен обсуждать не только необходимость чрезвычайного налогообложения, но и целесообразность расходов, в первую очередь военных, на которые эти налоги будут направлены[153].

Постепенно расширялись функции представляющего интересы налогоплательщиков парламента, его участие в обсуждении и решении вопросов по всей структуре доходов и расходов государственного бюджета. За королями по-прежнему остается монополия на применение насилия. Регулярные налоги постоянно дополняются конфискациями имущества, принудительными безвозвратными займами, связанными с лишением свободы заимодавцев. Борьба против королевского насилия лежит в основе конфликта между английской короной и парламентом, который привел к Английской революции XVII века. После сопутствующих ей бурных событий в стране, как и прежде в Голландии, окончательно укореняются нормы неприкосновенности личности и частной собственности, невозможность произвольных конфискаций, порядок определения представителями налогоплательщиков доходов и расходов бюджета, наконец, вся налоговая система.

Приглашение Вильгельма Оранского – протектора Голландии – на роль короля Англии лишь характерный штрих влияния голландских институтов на политическое развитие Англии. Трудно было представить себе другого европейского правителя, для которого подписание Билля о правах (1689 г.), передающего контроль над налогообложением, судебной системой и вооруженными силами парламенту, было бы столь естественно, органично его представлениям о разумном устройстве государства[154].

После «славной революции» 1688 года развитие Англии находится под очевидным влиянием голландских установлений. Виднейший экономист того времени У.Петти в своей «Политической арифметике», написанной в 1676 году и опубликованной в 1690-м, обращает внимание на голландский опыт как образец для подражания: маленькая страна может сравняться богатством и мощью с государствами, которые располагают гораздо большим населением и более обширной территорией. Г.Кинг в своей работе 1696 года отмечает, что налоговые поступления на душу населения в Голландии в 2,5 раза превышают душевые налоговые доходы Англии и Франции[155].

Войны XVIII века продемонстрировали потенциал английских финансов, который позволил стране с населением вдвое меньше Франции мобилизовать доходы в не меньшем объеме, чем французские, и занимать деньги под более низкий процент. Преимущества английской системы налогообложения перед французской, традиционной для аграрного общества, основанной на