Нерв недели

В предыдущем обзоре упоминалось странное, мягко говоря, решение Нижегородского областного суда, признавшего эксперимент по альтернативной гражданской службе, который инициировала городская мэрия, незаконным. Газета "Известия" откликнулась на это комментарием А.Колесникова "Конституция кривого действия" (19.02). Вновь указывая на установленное Основным законом прямое действие Конституции РФ, означающее обязательность непосредственного применения конституционных норм, автор находит показательным то обстоятельство, что распоряжение нижегородского мэра было опротестовано городской прокуратурой, "уверенной, что она выполняет свою миссию по надзору за соблюдением законности". Далее он пишет: "Что такое законность - прокуратура определяет сама. Иногда - исходя из собственного "революционного правосознания", иной раз -- идя навстречу пожеланиям властей разного уровня… В данном случае инициатива по опротестованию акта городского головы могла принадлежать самим прокурорам. Потому что они не привыкли воспринимать Конституцию как правовой акт - в течение десятилетий она и в самом деле представляла собой голую политическую декларацию, ничего общего не имевшую с действительностью".

И в заключение - грустная констатация: "А вы говорите - судебная реформа... Пока не произойдет смена поколения прокурорских и судейских кадров, реальной реформы не будет. Каковы правоприменители, такова и правовая система". Ведь пока что эти самые правоприменители - помимо судей и прокуроров к ним надо причислить налоговых инспекторов и полицейских, милиционеров и т.д. - действуют не исходя из требований единой правовой системы, которой "в России никогда не существовало", а ориентируясь в первую очередь на такие "разновидности квазиправовых систем", как "телефонное право, указное право, право подзаконных актов". Увы, именно по этой уродливой модели живет страна, несмотря на то, что в иерархии правовых актов Конституция стоит выше закона, равно как закон выше распоряжения, постановления, приказа, инструкции и прочих нормативных документов. И тот факт, что именно последними - т.е. "прочими нормативными документами" - определяется характер жизнедеятельности наших сограждан, во многом и является, по мнению автора, причиной "хронической отсталости" России, "неискоренимого византийства, патологической коррупциогенности и проч."

Эту тему - о хронической отсталости, византийстве, равно как о возможности и целесообразности "врастания" России в западную цивилизацию - не обходят своим вниманием сегодня многие СМИ, и публикуемые ими материалы не замыкаются, понятно, на одну лишь судебную систему. Высшее руководство страны недвусмысленно заявило о твердой приверженности западным ценностям, и такая позиция, видимо, побудила иных идеологов с новой силой начать пугать россиян если не невозможностью, то жуткими последствиями такого сближения. Вот некоторые из рассуждений "неославянофила", как она сама себя называет, историка-международника Натальи Нарочницкой, с которыми та познакомила читателей еженедельника "Эксперт" в интервью, красноречиво названном "Завоевательная похоть" и снабженном подзаголовком "Перед Россией и Европой стоит общая проблема выживания под натиском великой, но чуждой американской цивилизации" (18.02). Может создаться впечатление, что данную уничижительную характеристику - "завоевательная похоть" - относит мудрая ученая дама не к Западу вообще, а только к США. Ну, еще к их ближайшему союзнику на европейском континенте Великобритании. Однако поддавшись подобному впечатлению, легко обмануться. Ибо уже в самом начале материала европейская и американская цивилизации рассматриваются как единое целое - например, в следующей сентенции: "…как бы ни относиться к СССР, нельзя не видеть, что его разрушение ознаменовало вовсе не вступление России в так называемое цивилизованное сообщество, а начало ожесточенного соперничества за российское наследство" между тремя цивилизациями - "западной (европейской и американской), восточной (Китай) и южной (исламской)".

Не будем задерживаться на том, что "цивилизованное сообщество" существует в представлении автора не как действительное, а только как "так называемое", - при всем этом г-жа Нарочницкая высказывается все-таки за объединение "самостоятельных России и Европы" (похоже, правда, что не всей Европы, а лишь той ее части, которая безжалостно подавляется англосаксами): "Перед нами общая проблема - проблема выживания: быть или не быть в качестве явления мировой истории и культуры. Нас может сплотить общая беда. Культурно-философские противоречия между латинской Европой и православной Россией все же меньше, чем противоречия между Россией и великолепной, хищной, сильной, материалистической, но бездуховной цивилизацией Америки".

Голубая мечта "начальников партии" периода позднего СССР - вбить клин между Европой и Америкой, как видим, не умерла. Однако что позволяет ученой даме всерьез рассчитывать на то, что Европа захочет объединиться с Россией не в рамках всеми признанного (а не "так называемого") цивилизованного сообщества, а с целью совместного противостояния США, - на этот счет внятных и доказательных доводов (голословные декларации оставим в стороне) мы в материале не найдем. Между тем, стремление историка-неославянофила вбить упомянутый клин настолько, видимо, велико, что неприятный Нарочницкой российский западник наделяется ею свойством ориентироваться не, опять-таки, на Запад в целом, а исключительно на США: "Возобновился извечный спор между западниками и славянофилами, причем нынешние западники гораздо более воинствующие, чем их предшественники в девятнадцатом веке. В последние годы США вели себя так, что солидаризоваться с ними в иные моменты становилось просто неприлично. Но наших западников ничто не смущает - они готовы потворствовать даже и преступлению, исходящему от кумира, лишь бы не слышать о том, что Россия должна быть самодостаточной. И эта ожесточенная борьба идет начиная с Горбачева и до прихода Путина".

Как бы то ни было, г-жа Нарочницкая , в отличие от советских вождей, считает все-таки путь на Запад - хотя бы и только в Европу - для России возможным.

Директор Центра политической конъюнктуры В.Федоров также считает, что России предстоит сделать выбор в пользу Европы или Америки. Но вот диктуется этот выбор, по мнению автора статьи "Вперед, к идеологии?" в "Независимой газете", (18.02) другими соображениями - партийными.

Итак: Путину необходимо внести "идеологическую определенность" в свою политику. Он решает в России задачи, сходные с теми, которые стоят перед лидерами европейских социал-демократов. В Европе, утверждает В.Федоров, кризис представительной демократии, разочарование в традиционных политических идеологиях требуют от социал-демократии перехода от массовых к кадровым партиям, от идеологического принципа объединения к лидерскому. Та же самая проблема актуальна, полагает автор, и для России, "переживающей сегодня пореформенное время, с его усталостью от потрясений, с бегством граждан от "жестких" идеологий, будь то неолиберализм и коммунизм, с поиском в рядах политиков человека, которому можно было бы доверять и в которого можно верить". В России, считает политолог, таким лидером "усталого поколения" стал Путин. И хотя "значительная часть шагов президента не укладывается в социал-демократический "канон", В.Федоров не исключает, что президент, как и вновь образованная пропрезидентская партия, сделают-таки выбор в пользу социал-демократии.

Этот путь "далеко не безальтернативен", признает автор публикации, поскольку сильные позиции в российской политический элите занимают люди, "ориентированные на неоконсервативные подходы к государственному управлению и экономическому реформированию". А неоконсерватизм предполагает, с его точки зрения, "уход государства из экономики и приоритетное финансирование военно-правоохранительных, а не социальных расходов". Тогда как социал-демократическая политика, напротив, "требует обеспечить социальный вектор экономического роста и не приветствует излишне поспешный отказ от государственного регулирования".

В контексте мировой политики выбор между социал-демократией и неоконсерватизмом видится автору материала в "НГ" как выбор между союзом с социал-демократической Европой Блэра, Шредера и Жоспена и альянсом с консервативной Америкой Буша-младшего. И поколенчески, и геополитически, на взгляд политолога, президент России "ближе социал-демократическим лидерам европейских стран", однако многое "подталкивает Путина к взаимодействию преимущественно с США и восприятию неоконсервативных ценностей в их республиканском прочтении".

Между тем, последствия выбора скажутся на развитии России на много десятилетий вперед. Ставка на союз с европейской социал-демократией в перспективе обеспечивает включение России в полноценное общение с правящими кругами Европы. "Тем самым создаются широкие возможности для формирования в Европе общих рынков с участием России, облегчается получение инвестиций из европейских стран, формируются условия для подключения России к процессу общеевропейской интеграции". Союз с консервативной Америкой, напротив, "угрожает России потерей возможных союзников в Европе и отсечением от процесса европейского объединения, чрезмерной жесткостью рыночных реформ и превращением России в сырьевой придаток американской экономики".

И еще об одном материале из серии "Россия - Европа". Давний автор "Общей газеты" доктор исторических наук Д.Фурман попытался рассмотреть причины, которые обусловили "новый кризис и без того плохих отношений РПЦ и католической церкви, вызванный решением Ватикана создать российские епархии и бурными протестами нашей церковной иерархии". Статью, посвященную этой теме, он назвал "Железный занавес православия" ("Общая газета" № 8, 21-28.02). Хотя борьба именно с католицизмом, а не с просто неверием (или исламом, или иудаизмом, или шаманизмом) на первый взгляд кажется "не логичной", отмечает Д.Фурман, на самом деле она "совершенно логична, только рассматривать ее надо в иной логике, не логике "спасения душ", а логике интересов церковной организации". Эти интересы направлены на то, чтобы при помощи государства максимально "монополизировать" русский религиозный "рынок" (не такой уж большой, ибо людей, готовых ходить в церковь - не только православную, но какую бы то ни было, не так уж много) и соответственно - не допускать на этот "рынок" конкурентов. И здесь наиболее опасный враг - не самый идейно далекий, а самый "конкурентоспособный". Ислам или иудаизм отстоят от православия неизмеримо дальше, чем католицизм, но они не предпринимают серьезных усилий по обращению русских людей, и между ними и русскими - громадный культурный барьер. Наоборот, католицизм может привлечь относительно многих, прежде всего в очень важном слое - религиозно заинтересованной интеллигенции. "Тот, кто идейно ближе, как конкурент, может быть куда опасней, чем тот, кто дальше", - замечает автор. Он подвергает резкой критике мораль, на которой основывает в данной ситуации свои действия РПЦ: "По этой морали, если царский режим и потом Сталин уничтожают униатов и передают их церкви православным, это - ничего, но если затем вышедшие из подполья униаты забирают у православных свои церкви - это ужасно. Если Россия в свое время добилась церковной независимости от Константинополя и создала свое патриаршество - это замечательно, а если украинцы хотят добиться церковной независимости от России - это просто гнусность. То, что есть православные церкви в Японии или даже в Индонезии и их никто не трогает - прекрасно, а в России кришнаитов надо бы просто запретить".

То обстоятельство, что общественная деятельность церкви подчинена такой логике и такой морали, автор считает недопустимым прежде всего потому, что авторитет церкви сегодня очень высок: "для громадного большинства лишившихся ориентиров людей церковь стала символом моральной устойчивости и национальной идентичности. Большинство русских, даже атеистов, убеждены, что церковь - "учит добру" и "духовности" и что православие - неотъемлемая часть "русскости". Правовое, открытое общество и национальная церковь, озабоченная больше всего тем, чтобы "закрыть" страну в религиозном отношении, - не совместимы, заявляет автор. "Между стремлением "в Европу" и стремлениями церкви эту Европу в лице католицизма на порог не пускать - противоречие, которое раньше или позже должно быть разрешено"
Теоретически можно себе представить, заключает историк, что церковь в союзе с разными другими "патриотическими" силами "закроет" страну. Но даже если это возможно, говорит он, то "на очень ограниченный период, и судьба церкви в результате такой победы будет ещё более печальной, чем судьба страны. Вообще, чем успешнее были в истории попытки закрыть общество, тем плачевнее участь тех, кто его закрывал".