Нерв недели

Хотя отечественная пресса материалами о степени вменяемости нынешнего думского большинства не изобилует, нельзя сказать и того, что подобные материалы - редкость. Благо темы для них - в количестве отнюдь не единичном - упорно и регулярно поставляют сами народные избранники. На прошлой неделе на сайте "Известий" было опубликовано интервью с ректором Государственного института русского языка имени Пушкина профессором Юрием Прохоровым (О.Тимофеева. Юрий Прохоров: "Если принять закон о русском языке, надо переписывать Конституцию. Известия, 19.05.03). Оно посвящено закону "О государственном языке Российской Федерации", принятому без долгих утомительных дискуссий Госдумой и отклоненному, опять же без длительных обсуждений, Советом Федерации. Кому-то из кандидатов наук, которые стали инициаторами принятия закона, не сумев получить приличного, как говорили когда-то, образования, имело бы смысл, мне кажется, повесить в своих депутатских кабинетах в виде специальных табличек отзывы профессора о плодах их труда, оплаченного налогоплательщиками.

О цели законопроекта. На вопрос корреспондента газеты, следует ли вообще защищать язык законом, Ю.Прохоров ответил: "Язык - настолько самостоятельный, сильный и мощный организм, что защищать его нет ни малейшей необходимости. Он справится и с теми проблемами, которые возникают, и с теми не очень грамотными людьми, которые им пользуются".

О заимствованиях: "Не заимствует только латынь, поэтому она и называется мертвым языком". И еще: "Сейчас идет эпоха заимствования, но если посчитать, сколько заимствовалось в Петровскую эпоху, то еще неизвестно, когда было больше иностранных слов".

О попытках государства законодательно регулировать язык: "Это абсолютно безнадежное дело - прописать, какое слово я имею право употребить, а какое нет. Уж если этот закон будет утвержден, то первое, чем придется заняться, - переписывать Конституцию России. Там слишком много слов, которые по этому закону нельзя будет употреблять".

Профессор кафедры русского языка Московского педагогического государственного университета Алексей Шмелев возможный эффект от принятия Закона "О государственном языке" представляет следующим образом: "Можно полагать, что из чувства протеста многие начнут в своей речевой практике сознательно пытаться нарушить столь нелепый закон…" Если, например, в комментариях прессы говорится, что закон запрещает сквернословие и иностранные слова, - значит, возникает соблазн уснащать свою речь иностранными словами и материться.

Подробный разбор многочисленных нелепостей данного документа составляет содержание статьи А.Шмелева "Вопросы языкознания в Государственной Думе", которая напечатана в вышедшем в те же дни, что упомянутый выпуск "Известий", - втором - номере журнала "Отечественные записки" за этот год в одном блоке с другой статьей - "Родная речь как юридическая проблема", написанной директором Института лингвистики РГГУ профессором Максимом Кронгаузом (с обеими статьями, кстати, можно познакомиться как на сайте журнала, так и на сайте "Полит.ру"). Такой разбор тем более необходим, что депутаты, возложив на себя функцию "очищения" русского языка, тем самым претендуют, по мнению редакции, "на роль производителей языковых норм, а в перспективе - реставрируют культурную политику контроля и вмешательства".

Вот несколько примеров. Разбирая пункт 6 статьи 1 законопроекта, запрещающий использование "…просторечных, пренебрежительных, бранных слов и выражений, а также иностранных слов при наличии общеупотребительных аналогов в русском языке", А.Шмелев, в частности, отмечает: не всегда удается однозначно определить, является ли в современном языке то или иное выражение "просторечным", следует ли его считать "пренебрежительным", функционирует ли оно как "бранное", - показания словарей по этому поводу часто расходятся, и даже лингвистическая экспертиза не всегда даст однозначный ответ. Что касается "иностранных" слов, то во многих случаях, если слово достаточно древнее, требуется специальное исследование, чтобы определить, каково происхождение слова, не является ли оно заимствованным. Но самое главное, пишет профессор, состоит в том, что совершенно непонятно, что имеется в виду под "общеупотребительным аналогом в русском языке" (кстати, "аналог" - слово как будто тоже "иностранное"), какая степень "аналогичности" требуется.

Попытка избежать в своей речи иноязычных заимствований может, с точки зрения преподавателя Московского государственного педагогического университета, быть эстетически привлекательной как вид языковой игры, заставляющей вспомнить Язык Предельной Ясности инженера Сологдина из романа Солженицына "В круге первом": Сологдин старался не употреблять заимствованных слов и вместо "математик" говорил "исчислитель", вместо слова "скептицизм" использовал выражение "усугубленное неверие", а "марксизм" именовал "сатанинским дурманом". Капитализм он считал необходимым называть "толстосумством", вместо слова "картон" говорить "твердо-уплотненная бумага", вместо слова "методика" - "общий огляд на пути подхода к работе". Но какой эксперт, спрашивает А.Шмелев, способен установить, можно ли выражение "сатанинский дурман" считать "общеупотребительным аналогом" для слова марксизм?

Согласно статье 3 законопроекта, продолжает автор, государственный язык "подлежит обязательному использованию", например, при "нанесении надписей на дорожные знаки". Автомобилистам, напоминает А.Шмелев, известен знак с надписью STOP - очевидно, предполагается его как-то видоизменить? Но это вопрос хотя бы в принципе решаемый, хотя вообще-то удобно, чтобы используемые дорожные знаки были международными. А вот что имеется в виду, когда говорится об обязательном использовании государственного языка "во взаимоотношениях… организаций всех форм собственности и граждан Российской Федерации, иностранных граждан, лиц без гражданства, общественных объединений"? Кому адресована эта норма? Если иностранец заходит в представительство какой-нибудь авиакомпании (хотя бы "Аэрофлота") и желает приобрести билет, чтобы улететь на родину, обязан ли он пользоваться русским языком, даже если этого языка не знает? Или представители авиакомпании должны отказать ему в обслуживании, ссылаясь на "Закон о государственном языке"? И так далее.

Не могу отделаться от мысли: искать происхождение всех этих несуразностей следует, видимо, в том, что принятие закона вызвано было не юридическими, социальными или лингвистическими причинами, а, как считает директор Института лингвистики РГГУ М.Кронгауз, "очевидным образом, политическими". В конечном счете, полагает он, это был поиск национальной идеи, создание своего рода государственного культа русского языка, которому не слишком умело попытались придать форму закона.

Этот текст, рассуждает профессор М.Кронгауз, был по своей сути вовсе даже не законом, а особого рода патриотическим высказыванием о русском языке, содержащим, с одной стороны, его восхваление ("декларативная часть"), с другой стороны, не вполне ясную угрозу, не вполне понятно кому адресованную ("запретительная часть"). Оставшаяся третья составляющая, собственно, и несла юридическую нагрузку, придавая тексту как бы юридическую форму. Признавая, что в процессе прохождения законопроекта в Думе третья часть совершенствовалась и улучшалась, а первые две затушевывались, профессор указывает, что исчезнуть совсем эти первые две части все-таки не могли - иначе закон терял бы смысл для предложивших его депутатов, поскольку исчезало его политическое звучание. В результате главной составляющей документа стали различные декларации в поддержку русского языка. Государству или правительству вменялось осуществление различных действий, направленных на защиту и поддержку русского языка (в том числе загадочных "иных мероприятий"). В ведении органов власти оказывалось сохранение самобытности и чистоты русского языка, повышение культуры русской речи. Предпринятая авторами законопроекта не очень удачная попытка обозначить сферу употребления государственного языка на практике вылилась в стремление "целиком охватить (а по существу - захватить) телевидение и газеты, а также рекламу, а также "иные сферы" (последнее звучит не просто многозначительно, а почти мистически) и распространить на них "государственные" и довольно малопонятные запреты…"

Размышляя о такой включенной в законопроект норме, как государственная поддержка русского языка, автор статьи констатирует, что глупо, конечно, было бы отрицать важность государственной поддержки, в том числе финансовой, но он вместе с тем не понимает, "почему для этого необходим закон, содержащий статью 4 под названием "Защита и поддержка государственного языка Российской Федерации", в свою очередь содержащую фразу: "В целях защиты и поддержки государственного языка Российской Федерации федеральные органы государственной власти в пределах своей компетенции... принимают иные меры по защите и поддержке государственного языка Российской Федерации". Неужели "иные меры", задается он вопросом, нельзя принять без этой фразы, без этой статьи и без этого закона?

"И уж совсем не могу понять, - резюмирует М.Кронгауз, - зачем "Порядок утверждения норм современного русского литературного языка при его использовании в качестве государственного языка Российской Федерации, правил русской орфографии и пунктуации определяется Правительством Российской Федерации". Неужели у правительства нет других дел, и неужели нормы русского языка не "утвердятся" сами без всякого правительства? А поскольку я всего этого не понимаю, то на почти риторический вопрос "Нужен ли нам такой закон о языке?" отвечаю… совсем просто: "Нет, не нужен".

Несколько раньше профессор-лингвист поделился с читателями "Отечественных записок" следующим наблюдением: "Из этого закона ничего дельного получиться просто не могло. По определению".

Таков вывод специалиста. Но я сомневаюсь, что бодрые представители думского большинства захотят приложить этот вывод и к некоторым другим законопроектам, которые им - думским большинством лоббируются настойчиво и нахраписто.